Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 88)

Никогда еще террористы не захватывали заложников в Москве. Всего в театре было около тысячи человек, и среди них многие вели себя хладнокровно и героически. У продюсера “Норд-Оста” Георгия Васильева в самом начале была возможность незаметно уйти из здания, но он остался – это был его спектакль, и он понял, что не может уйти. Хореограф Сергей Лобанков собрал вокруг себя детей и опекал их в течение всех трех дней осады. А кардиолог, специалист по детским аритмиям Мария Школьникова стала главным переговорщиком.

На спектакль Мария пришла вместе с мужем Владимиром, демографом по профессии, и 15-летним сыном Максимом. Первым, через несколько часов после захвата, террористы отпустили ее мужа – в обмен на обещание устроить им интервью для немецкого телевидения. Потом понадобились врачи. “Вначале [террористы] спросили, есть ли доктора, – рассказывала Школьникова сразу после освобождения. – Я сразу подняла руку, объявила, что я доктор, я лидер, один из лидеров в своей профессиональной среде, президент Ассоциации детских кардиологов России, и я просто как доктор оказывала помощь людям” ¹¹. Школьникова не только помогала другим заложникам – она заступалась за них перед захватчиками, устанавливала с террористами коммуникацию, контакт. Посреди страха и паники от нее исходили спокойствие и уверенность. Когда террористы срывались, она находила нужные слова, чтобы разрядить обстановку. Так она заставила их прислушиваться к себе.

Террористы очень скоро изложили заложникам свои требования: завершение войны и вывод российских войск из Чечни. Сначала они даже настаивали, чтобы заложники звонили друзьям и знакомым и через них передавали эти требования властям. А потом Школьникова почувствовала, что время идет, обстановка накаляется, а продвижения нет – штаб так и не вступил в контакт с террористами и переговоры об их освобождении не ведутся.

Примерно через полтора часа после захвата Театрального центра, около 11 часов вечера в среду, 23 октября, Путин собрал у себя главу ФСБ Николая Патрушева, главу МВД Бориса Грызлова, главу своей администрации Александра Волошина и премьер-министра Михаила Касьянова. Силовики – Патрушев и Грызлов – предлагали брать центр штурмом. Касьянов выступал против. Путин не обозначал четко свою позицию – он задавал вопросы. На следующий день утром Путин отправил Касьянова вместо себя на саммит АТЭС в Мексику. Потом, уже после штурма, телеканал НТВ наложит сурдоперевод на показанный без звука фрагмент видеозаписи встречи у Путина и вызовет этим яростный гнев Кремля.

С самого начала было понятно, что силовой вариант рассматривается всерьез. Захват заложников в Буденновске в 1995-м, телефонный разговор премьер-министра Черномырдина с Басаевым, побег Басаева из-под носа у силовиков – все это закрепилось в общественной памяти как символ беспомощности российской власти. Повторения Буденновска Путин допустить не мог. Телевидение готовило почву для штурма. “Никакого Буденновска и Хасавюрта больше не будет, не будет политического соглашения с бандитами и выродками” – так в ночь захвата говорил на Первом канале журналист Михаил Леонтьев, вряд ли задумываясь при этом о судьбе заложников. Переговоры были исключены.

В своей монографии, посвященной теракту, Адам Дольник и Ричард Пилч, одни из ведущих мировых экспертов в области исследований политического насилия и терроризма, отмечают вопиющий факт: на Дубровке власти вообще не прибегли к услугам обученных профессиональных переговорщиков ¹². С лидером террористов Мовсаром Бараевым не связывался ни один человек, которого можно было бы считать официальным представителем штаба, – до тех пор, пока в девять часов вечера в пятницу ему не позвонил представитель президента на Северном Кавказе генерал Виктор Казанцев: завтра, в субботу, он приедет на Дубровку и проведет с ними переговоры.

На самом деле звонок Казанцева был уловкой. Во второй половине дня в пятницу террористы стали всерьез угрожать заложникам расстрелами, если с ними не выйдут на связь, и Казанцев должен был обнадежить их, чтобы они не привели свою угрозу в исполнение до начала штурма. Так и произошло: удовлетворенные и воодушевленные террористы ждали Казанцева к 10 утра субботы. В 5.30 утра был пущен газ и начался штурм. Официальный представитель штаба потом заявит, что решение о штурме было принято после того, как террористы расстреляли двух заложников, а группа других заложников попыталась вырваться. Это была неправда. А через 16 лет Владимир Путин обоснует принятое лично им решение о штурме имевшимися у него сведениями о том, что террористы на следующий день планировали расстреливать заложников на Красной площади, но об этом нет никаких свидетельств[43]. Угроза расстрелов была снята звонком Казанцева. К тому же не очевидно, что это была не пустая угроза. В материалах уголовного дела по “Норд-Осту” есть перехват телефонного разговора Бараева с одним из чеченских лидеров Зелимханом Яндарбиевым в ночь с пятницы на субботу. Бараев говорит: “Мы здесь держим людей, чтобы потом они обо всем рассказали”. После звонка Казанцева Бараев демонстрировал, что хочет закончить дело миром, без жертв. (И уж точно заявление Путина не вяжется с тем фактом, что террористы не взорвали имевшиеся у них бомбы во время штурма.)

Дольник и Пилч с высокой долей уверенности предполагают, что ненасильственные решения еще были возможны по состоянию на вечер пятницы. Они судят по нескольким признакам. Во-первых, террористы не приводили свои угрозы в исполнение. Во-вторых, за все три дня они не казнили в целях устрашения ни одного заложника[44]. В-третьих, по ходу дела они уточняли – а де-факто смягчали – свои требования. В любом случае Дольник и Пилч уверены, что штаб мог добиться освобождения хотя бы части заложников до начала штурма, не уступая при этом по существу. Возможности были, и не одна. Но в штабе их даже не рассматривали. “В большинстве случаев захвата заложников именно власти пытаются тянуть время, чтобы применить стандартный переговорный метод, – пишут Дольник и Пилч. – В Москве не только получилось наоборот, но и, насколько можно судить, российское руководство еще и сдвинуло им же установленный дедлайн по переговорам на более близкий срок” ¹³.

Очевидно, ни в окружении Путина, ни в ФСБ не нашлось профессионалов, которые могли бы подсказать правильные ходы. Но дело было не столько в этом, сколько в категорической установке: никаких переговоров с террористами, ни о чем. Анна Андрианова, одна из заложниц, вспоминала потом, что террористы “реально ждали какого-то официального представителя” – а его все не было. “Было ощущение, что нас похоронили еще до того, как попытались каким-то образом спасти” ¹⁴.

Владимир Путин смотрел на захват Театрального центра как на вызов лично себе. Укоренившаяся с начала второй чеченской войны официальная доктрина гласила, что “международный терроризм”, поселившийся в Чечне и на этот раз пришедший в Москву, – это неуправляемое потустороннее зло, с которым диалог невозможен в принципе. В течение этих трех злополучных дней любые попытки заложников транслировать требования захватчиков, а тем более увидеть в них самих или в их требованиях что-то человеческое, трактовались властями исключительно как стокгольмский синдром.

Мария Школьникова быстро поняла, что спасение заложников – дело рук самих заложников. В пятницу, накануне штурма, Анна Андрианова и другая заложница Жанна Толстова рассказали газете “Московская правда”: картина, которую рисовало телевидение, была настолько далека от реальности, что, “если бы Маша Школьникова не наладила контакт [с прессой], от бездействия наших спецов все закончилось бы намного раньше”. “Терпение этих людей может закончиться, и они доведут все до конца”, – объясняли заложницы ¹⁵.

У Мовсара Бараева и его правой руки Абу Бакара не было четкого плана, что делать после захвата. У Школьниковой такой план был: делать все возможное, чтобы остановить штурм, и искать тех, с кем террористы готовы были бы разговаривать. Как она сама сформулировала в одном из разговоров с журналистами, “нужны личности, которые могут влиять на политику в государстве, бороться за освобождение Чечни и мнение которых важно в стране” ¹⁶. Ради этого она и провела всю ночь со среды на четверг и утро четверга в прямом эфире радио “Эхо Москвы” и телеканала РЕН ТВ. Про депутата от Чечни Асламбека Аслаханова и журналистку Анну Политковскую террористы вспомнили сами. Политковская оказалась в Америке. Аслаханов позвонил Бараеву, но разговора не получилось. Тогда Школьникова подсказала им Явлинского и Хакамаду. Это было в семь утра четверга. Явлинский, как быстро выяснилось, в Томске. Заложники стали думать, кто еще, и решили позвать Немцова. “ [Террористы] согласились вести переговоры с Немцовым, не переговоры, а высказать ему свои требования. Немцову, Явлинскому и Хакамаде – это люди, которые вызывают наименьшую антипатию”, – говорила Школьникова в прямом эфире РЕН ТВ в два часа дня в четверг, 24 октября.

Чубайс был на связи с Путиным с самого утра четверга. Затем он связался с Немцовым и Хакамадой. По воспоминаниям Хакамады, он сказал так: “Просьба никому, несмотря ни на что, не комментировать, не выступать, ничего не инициировать. Каждый сидит в своем кабинете. Ира, ты сидишь в своем кабинете вице-спикера. Боря, ты сидишь у себя. И до тех пор, пока вас не позовет штаб, вы не открываете рта” ¹⁷.