Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 86)

Немцов тогда закончил свою речь так:

– Самое главное. Я считаю, что Гусинский выдающийся бизнесмен. Он создал мощнейшую компанию, с нуля. Он борется до конца, и я его за это уважаю. И я уважаю руководство НТВ, которое тоже борется до конца. Но я бы не хотел, чтобы после сегодняшней передачи остался пепел. Я против этого. Речь идет о судьбе нашей страны. Я понимаю, что мы все в состоянии перевозбуждения, но я бы хотел, чтобы мы взвесили: уход журналистов – это хорошо для страны или плохо? Это ужасно. Нужно продолжать борьбу, нужно быть вместе и защищать свою независимую позицию. И я вас уверяю, что огромное количество людей вам помогут в этом.

– Боря, мы с тобой знакомы жизнь, – возражала Немцову сидевшая в той же студии журналистка Евгения Альбац. – И мы с тобой помним те времена, когда мораль и несоучастие в подлости заставило тебя, физика в Горьком, пойти в политику, а меня – заниматься журналистикой. Нас с тобой так воспитали. Мы все за последние годы выучили слова “прагматизм” и “рациональный выбор”. Но есть вещи, которые приличные люди не делают. При всем своем желании я не могу с тобой согласиться. Есть нравственность. И есть понимание: у нас есть дети, и потому нельзя соучаствовать в подлости.

– А предложение в чем? – отвечал Немцов. – Нельзя соучаствовать в подлости, все согласились. А дальше?

– То, что ты предлагаешь, означает следующее. Надо согласиться с этим положением вещей. Надо признать, что руководить НТВ приходит [Борис Йордан] человек с дурной репутацией по обеим сторонам океана. Который никогда не занимался медийным бизнесом. Это затрагивает общественное мнение и общественный интерес. Я полагаю, с этим нельзя согласиться, и вы, политики, заинтересованы в этом не меньше, чем мы, журналисты.

– Репутация Йордана – это абсолютно непринципиальный вопрос. Принципиальный вопрос: будет у нас свободная печать или нет. И я призываю к тому, чтобы она была ³¹.

После разгрома НТВ часть журналистов во главе с Евгением Киселевым ушли с телеканала. А часть осталась. В тот момент они, вероятно, были штрейкбрехерами, но скоро это станет не так существенно. Прогнозируя независимость редакционной политики НТВ, Немцов (как и Кох) оказался в целом прав. Йордан пообещал, что, если на НТВ будет цензура, он уйдет в отставку, и под его руководством телеканал действительно придерживался относительно независимой редакционной политики, что было особенно заметно на фоне цензуры и пропаганды, которые быстро прогрессировали на других центральных телеканалах. Газпром поначалу не вмешивался, Кох собирался продать НТВ, непрофильный актив для газовой корпорации, новым владельцам, а Йордан уже даже нашел инвесторов.

В сентябре 2001 года, когда улеглись страсти вокруг разгона НТВ, Кох пришел к новому главе Газпрома: Рэма Вяхирева, которого на Газпром ставил еще Виктор Черномырдин в далеком 1992 году и который во время бурных событий 1999 года присягнул лагерю Лужкова и Примакова, уже несколько месяцев как сменил Алексей Миллер, 39-летний чиновник, работавший под началом Путина в комитете по внешним связям санкт-петербургской мэрии. “Это был первый звоночек, – вспоминает Кох, хорошо знавший Миллера еще с институтской скамьи, – человек носил за Путиным портфель и встречал делегации, и вдруг Газпром” ³². Было ясно, что для Путина главное – посадить во главе Газпрома абсолютно преданного ему человека[41]. (С тех пор Газпром станет его личной вотчиной, “стратегической высотой”, занятой им в российской экономике – и политике.) На встрече Кох, как глава “Газпром-медиа”, собирался ввести Миллера, отныне своего шефа, в курс дела: что представляют собой отобранные у Гусинского медиаактивы, в каком они состоянии и как их лучше продать. Но встреча не состоялась: прождав десять часов в приемной, Кох ушел ни с чем. Через три дня он снова пришел на встречу с Миллером и на этот раз просидел в приемной 12 часов, тоже безрезультатно ³³. На следующий день он принес Миллеру заявление об отставке, а на планах приватизации НТВ скоро был поставлен крест: Владимир Путин и не думал отдавать в чужие руки такое мощное оружие, как центральный телеканал.

А еще через несколько месяцев, в феврале 2002 года, Кох решил стать сенатором. Губернаторов и спикеров региональных парламентов из Совета Федерации уже выгнали, и по утвержденному новому порядку региональные органы власти, губернаторы и законодательные собрания, делегировали в Совет Федерации по одному своему представителю. Коха избрал своим сенатором парламент Ленинградской области. В тот же день Коха вызвали в Кремль. “А почему вы выдвинули свою кандидатуру без согласования с нами?” – спросил его Виктор Иванов, в прошлом полковник КГБ и сотрудник санкт-петербургской мэрии, позже работавший вместе с Путиным в ФСБ, а теперь в должности первого заместителя главы Администрации президента курировавший кадровые вопросы. Кох пожал плечами: он не знал, что выдвижение в Совет Федерации надо согласовывать с Кремлем. Придется написать заявление об отставке, распорядился Иванов. Кох отказался и ушел. Вскоре его избрание сенатором было оспорено прокуратурой – якобы он неверно оформил декларацию о доходах, а голосование в областном парламенте было проведено с нарушением процедуры, – и Совет Федерации отказался подтвердить его полномочия. “Я опять к Иванову, – вспоминает Кох, – он опять: пиши заявление. Я говорю: не буду”. На следующий день его бухгалтера вызвали на допрос ³⁴. В конце марта, через месяц после своего утверждения сенатором, Альфред Кох попросил парламент Ленинградской области отозвать его кандидатуру.

Глава 20

“Норд-Ост”. 2002

К осени 2002 года президент Белоруссии Александр Лукашенко прочно закрепил за собой прозвище “последний диктатор Европы”. Он был у власти уже восемь лет и уступать ее не планировал. В прошлом политработник и директор совхоза, харизматичный и решительный левый популист, летом 1994 года Лукашенко сумел осуществить то, чего в России не удалось добиться ни Хасбулатову в 1993-м, ни Зюганову в 1996-м: под лозунгами сворачивания реформ и реставрации социализма, а также воссоединения с Россией он уверенно победил на выборах и перехватил власть. В стране сразу начались репрессии, была введена цензура, а уже через год Лукашенко устроил государственный переворот, через референдум присвоив себе право распускать парламент и обнулив свой президентский срок. “Уже видно, что в Беларуси не будет парламента, не будет выборов, исчезнут остатки свободной прессы. Страной будет управлять президентская хунта”, – писал тогда один из самых известных советских писателей-фронтовиков Василь Быков ¹. Он как в воду глядел: вскоре Лукашенко разогнал парламент и воссоздал в стране полицейское государство, где тайная полиция – в Белоруссии она так и называлась: КГБ, как в советском прошлом, – преследовала оппозиционеров и диссидентов. Преследовала – это мягко сказано: режим Лукашенко практиковал политические убийства.

Вечером 7 мая 1999 года неизвестные люди похитили и увезли возвращавшегося домой Юрия Захаренко, бывшего министра внутренних дел, популярного генерала, который пользовался огромным авторитетом у силовиков и которого Лукашенко считал одним из главных своих врагов. Меньше чем через полгода точно так же и тоже практически в центре города на выходе из бани затолкали в машину и увезли, возможно, самого влиятельного белорусского оппозиционера Виктора Гончара. Вместе с ним был его друг, предприниматель Анатолий Красовский – он тоже занимался политикой и буквально за три недели до похищения вышел из-под ареста. Оба навсегда пропали. Еще через год, 7 июля 2000-го, пропал журналист и оператор Дмитрий Завадский. А в 2001 году два следователя белорусской прокуратуры Дмитрий Петрушкевич и Олег Случек бежали из Белоруссии в Польшу и там рассказали сенсационные подробности про созданный белорусскими спецслужбами “эскадрон смерти”[42].

Пока не появился Путин, Лукашенко изо всех сил агитировал за союз с Россией – он уже давно примеривался к шапке Мономаха и рассчитывал сам переехать в Кремль. В 1997 году даже разразился скандал: за неделю до уже анонсированного подписания договора о создании Союзного государства России и Белоруссии Чубайс, тогда первый вице-премьер, вдруг заметил, что подготовленный в Минске проект договора передает реальные властные рычаги Лукашенко и контролируемому им союзному парламенту. Чубайс побежал в Кремль, договор переписали, но Лукашенко не унывал: в 1999 году он, по сути, вел в России собственную избирательную кампанию. Хороший оратор, он выдавал объединение двух стран, весьма популярную тогда идею, за восстановление СССР, да и вообще выигрышно смотрелся на фоне блеклых и унылых российских коммунистов, которые устраивали ему овации в Государственной думе. Лукашенко ходил с больным Ельциным по Грановитым палатам в Кремле – и, без сомнений, представлял себя на его месте.

С избранием Путина расстановка сил резко переменилась: теперь политически выгодную тему союза двух стран продвигала Москва – только в Кремле под ней понимали, грубо говоря, вхождение Белоруссии в состав России. Лукашенко лавировал: на словах продолжал выступать за союз с Россией, но уже с позиций поборника белорусского суверенитета, и на этой почве весной 2002 года между ним и Путиным случился первый конфликт. “Мухи отдельно, котлеты отдельно”, – сказал ему Путин, пусть, мол, Лукашенко разберется, что он хочет – возрождать СССР или иметь возможность, сидя в Минске, заворачивать все решения, принятые в Москве. В общем, интеграция закономерно буксовала, и Кремль поощрял дипломатию, которую Союз правых сил и Немцов – уже как лидер партии – развернули на белорусском направлении: резко критиковали Лукашенко и активно развивали отношения с оппозицией.