Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 85)
Впрочем, снова объявлять войну Гусинский не спешил. Он тянул время, размышлял, возможно ли навести мосты в отношениях с Кремлем, по крайней мере, выяснить позицию Путина. Такой случай представился 13 августа на неформальной встрече Путина с кремлевским пулом журналистов. Путин улетел на несколько дней в свою сочинскую резиденцию, отдохнуть, и журналисты прилетели к нему туда. Среди них был корреспондент НТВ Алим Юсупов с заданием попробовать завести разговор о Гусинском. Улучив момент, Юсупов спросил в лоб: готов ли Путин пообщаться с Гусинским? Стал бы он разговаривать с опальным олигархом, если бы тот вдруг позвонил? Путин пожал плечами: если есть телефон, он готов хоть сейчас. Киселев вспоминает: когда раздался звонок Юсупова, он был за рулем – проезжал перекресток – и хотел даже повесить трубку. Но Юсупов ему объяснил: тут рядом сидит Путин, ждет звонка 23. Через десять минут Гусинский уже звонил Юсупову, а тот передал трубку Путину. Разговор получился короткий:
ПУТИН: Здравствуйте, Владимир Александрович.
ГУСИНСКИЙ: Здравствуйте, Владимир Владимирович. Надо бы встретиться поговорить.
ПУТИН: Да, конечно.
ГУСИНСКИЙ: Как с вами связаться?
ПУТИН: По тому же каналу.
ГУСИНСКИЙ: Спасибо. До свидания.
ПУТИН: До свидания 24.
Тот короткий отпуск в Сочи Путин запомнит навсегда, но вовсе не из-за звонка Гусинского, а потому что он оказался неразрывно связан с его первым серьезным политическим кризисом, которым обернулась катастрофа в Баренцевом море подводной лодки “Курск” и гибель 118 моряков ее экипажа. К моменту встречи с журналистами лодка лежала на дне на глубине 108 метров уже больше суток, но ни журналисты, ни сам Путин еще не осознавали масштаба случившейся трагедии: Путину только утром 13 числа доложили, что лодка лежит на грунте, идут спасательные работы. Публично о катастрофе сообщили 14 августа, но и тогда Путин не прервал отпуск и в течение еще целого дня не реагировал на происходящее. Двадцать три моряка оставались в живых как минимум 48 часов после взрыва, но до начала спасательной операции не было известно, что большая часть экипажа погибла сразу. Взятая Путиным пауза и сам факт, что он продолжал отдыхать, пока подводники подавали со дна сигналы бедствия, отказ от международной помощи нанесли по его репутации большой удар. И конечно, это обсуждалось на телеканалах.
Двадцать второго августа Путин все-таки прилетел на встречу с вдовами и матерями погибших моряков в поселок Видяево под Мурманском. Он был в гневе, но гнев его был направлен не на тех, кто допустил катастрофу – “Для меня самое простое взять и посадить кого-нибудь. Или снять кого-нибудь. Считаю, что это абсолютно нечестно”, – а на телевидение, которое рассказывало о гибели “Курска” в течение этих трагических дней. Точнее, на владельцев телеканалов, которые “денег наворовали, купили средства массовой информации и манипулируют общественным мнением”. Намеренно сгущая краски, они шантажируют руководство страны, чтобы воровать и дальше, объяснял Путин убитым горем вдовам и матерям, набившимся в гулкий актовый зал Дома офицеров флота Видяевского гарнизона 25.
На следующий день Путин снова принял журналистов для неформального разговора – на этот раз в Кремле и на этот раз про “Курск”. Путин снова рассказывал, как олигархи разорили армию и флот. Единственным представителем СМИ Гусинского на этой встрече был главный редактор радиостанции “Эхо Москвы” Алексей Венедиктов. Когда встреча подошла к концу, Путин попросил Венедиктова задержаться. Они остались вдвоем, и Путин, присев рядом и положив ему руку на колено, сказал: “Леша, я больше с Владимиром Александровичем разговаривать не буду. После того, как НТВ врал и клеветал про «Курск», – все, разговоры закончились” 26.
А 2 сентября на канале ОРТ, который по-прежнему контролировал Борис Березовский, в своей программе, посвященной трагедии “Курска”, на Путина обрушился Доренко – едко разоблачал нестыковки в том, что президент говорил про катастрофу и спасательную операцию. Война, которую весной объявил Путину Березовский, дошла до логической точки. Олигарх, сыгравший ключевую роль в переизбрании Ельцина в 1996 году и всерьез видевший себя делателем королей и чуть ли не теневым президентом страны, так и не смог смириться с тем, что его отодвинули от власти. Весной он перешел в оппозицию, а теперь шел ва-банк. Доренко понимал, что это будет его последний эфир. Как раз в эти дни, прилетев в Нью-Йорк, на вопрос Ларри Кинга “Что случилось с подводной лодкой?” Путин ответит, улыбаясь, “она утонула”, и ему это навсегда запомнят.
На самом деле то была скорее нервная гримаса, чем улыбка. Психологически Путин все еще был внутри кризиса. Он понимал, что ошибся. В те страшные августовские дни он почувствовал свою слабость – в том числе и на встрече с матерями и женами моряков. Главным образом потому, что пресса, в то время еще свободная, активно обсуждала и вранье чиновников, и противоречия в официальных версиях гибели “Курска”, и его собственное замешательство. А, как покажет будущее, это чувство слабости Путин всегда гасил, переходя в контратаку. Ларри Кингу он тогда сказал: “Стало очевидно, что эту ситуацию использовали для раскачивания самого института президентской власти” 27.
Еще до поездки в Америку Путин поговорил с Березовским: концерт окончен, принадлежащий ему пакет акций ОРТ надо вернуть, он, Путин, отныне сам будет контролировать вещание ОРТ. Березовский отказался. Вскоре он вслед за Гусинским отправится в политическую эмиграцию.
Дать по рукам Березовскому, который не владел телеканалом ОРТ, и выгнать Доренко из эфира было не очень трудной задачей – отобрать НТВ у Гусинского оказалось сложнее. À la guerre comme à la guerre: в середине сентября Гусинский отказался от своей подписи под сделкой с Газпромом и опубликовал подписанный Лесиным протокол № 6. В разгар скандала на сцену вышел глава медиаактивов Газпрома Альфред Кох – с векселями в руках: раз должник отказывается от сделки, пусть возвращает долги. Кох настаивал, что контроль над НТВ лично его не интересует. На очередном витке он даже предлагал Гусинскому продать акции НТВ и других его активов на свободном рынке: пусть за сколько продаст, столько и вернет Газпрому в уплату долга. Впрочем, эта затея была обречена на провал: после всех скандалов желающих купить акции “Медиа-Моста” на Западе не нашлось. Против Гусинского снова возбудили уголовное дело, и он даже был ненадолго арестован в Испании по ордеру Интерпола.
В январе 2001 года, после очередных скандалов, сорванных мировых соглашений и встречных исков, у телеканала вдруг появился западный инвестор: Гусинский заинтересовал в судьбе НТВ американского медиамагната Тэда Тернера, основателя СNN. “Идея была в том, чтобы Тернер погасил задолженность перед банком Credit Suisse First Boston, которую гарантировал Газпром, и за это получил блокирующий пакет”, – вспоминает Киселев 28. Таким образом, и волки бы наелись, и овцы остались целы – была бы сохранена независимость НТВ. Тернер обратился к Путину: он и его партнеры готовы вложить в НТВ более 300 миллионов долларов, но им нужна личная гарантия Путина, что государство не будет давить на телеканал. Все инвесторы в России одинаково защищены законом, поэтому таких гарантий он дать не может, ответил Путин. Тернер все понял и от своего замысла отказался. Тем временем государство двигалось к своей цели: Газпром подал иск о банкротстве НТВ, суды приняли иск к рассмотрению, а журналистов уже допрашивали прокуроры.
Так чем был телеканал НТВ: независимым медиа, форпостом свободы слова или политическим бизнесом, оружием в руках у еще недавно могущественного олигарха? И чем была объявленная НТВ война: государственной расправой или спором хозяйствующих субъектов, как формулировали в Кремле? Четкого ответа на эти вопросы у Немцова не было. С одной стороны, очевидно, что государство уничтожает свободу прессы, говорил он. С другой – Немцов был согласен с тем, что финансовые претензии Газпрома законны и справедливы: “Очень трудно понять, что для нас важнее: защищать права собственности или защищать свободу слова. Для нас важно и то и другое” 29. Немцов видел свою задачу в том, чтобы сохранить не Гусинского – ему вряд ли можно было помочь, – а независимый от власти телеканал. Он дружил с Кохом и верил, что тот, получив контроль над НТВ, не станет вводить цензуру. “Они с Кохом выступали в паре, – вспоминает Венедиктов. – Журналисты воспринимали Немцова как своего агента внутри власти, а он стал агентом власти внутри «Медиа-Моста»” 30. (Летом 2001 года, уже после разгона НТВ, радиостанция “Эхо Москвы” тоже перешла от Гусинского к Газпрому, и журналисты стали грозить отставками. Чтобы их успокоить, Кох придумал подарить “золотую акцию” радиостанции Немцову. Тогда Венедиктов и его заместители назвали Немцова мародером. Идея Коха провалилась, а Немцов позвал Венедиктова и его замов к себе в гости, и так был восстановлен мир.)
Прошел уже почти год с тех пор, как государство ополчилось на Гусинского. Весной 2001 года Кох все еще банкротил “Медиа-Мост”. Он пытался удержать бунтующих журналистов: он с ними не борется, цензуры не будет. Немцов его поддерживал. Он верил, что, отняв НТВ у Гусинского, можно будет добиться вывода НТВ из-под государственного контроля, и считал, что это самое главное. Поэтому он поддержал идею Коха поставить генеральным директором НТВ Бориса Йордана, американского инвест-банкира с русскими корнями: ведь не будет же гражданин США зажимать свободу слова в России. Немцов говорил об этом в прямом эфире НТВ в начале апреля, когда война уже была в полушаге от очевидной развязки. Силы оказались слишком неравны: Гусинский проиграл. Газпром наконец получил судебные решения, позволяющие ему вступить во владение акциями “Медиа-Моста”, и уже назначил Йордана антикризисным управляющим и генеральным директором. Немцов и другие гости – политики, журналисты – сидели в студии НТВ в “Останкино”. Через неделю Кох и Йордан захватят эту студию силой – с помощью полицейских.