Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 82)

От задуманных преобразований захватывало дух. Напрашивались аналогии с великими реформами царя Александра II. Путин, бюрократ и силовик, не похож на реформатора? Так и консерватор Александр встал на путь освободительных реформ не в силу своих убеждений, а по необходимости. Как реформы Александра, по его замыслу, должны были вернуть былой престиж униженной поражением в Крымской войне и осознавшей свою отсталость Российской империи, так и программа Грефа должна была превратить Россию в современную европейскую страну. Как и почти 150 лет назад, речь шла о смене всего государственного уклада: в течение десяти лет в России должны появиться бездефицитный бюджет и низкие налоги, частная собственность на землю, независимый суд и подотчетная бюрократия, компактная армия и профессиональная, некоррумпированная полиция. Это будет государство, где мотором экономического роста станут рыночная экономика, конкуренция и равные правила игры для всех, где будут защищены права собственности и бизнес будет освобожден от бюрократических пут. И как сподвижники Александра верили в сильную верховную власть, которая станет проводником фундаментальных преобразований и вдохнет волю в общественное сознание, так и либералы при Путине шли вперед под лозунгами укрепления государства: главная задача власти – защищать общественный интерес, и только сильная власть с ней справится.

В самих этих идеях ничего принципиально нового не было: это и был тот самый народный капитализм Немцова. О сильном государстве Ельцин говорил еще в начале 1997 года, да и программа Грефа во многом повторяла программу правительства младореформаторов. Принципиально новыми были, во-первых, расклад сил – пропутинское большинство в парламенте и поддержка нового президента в обществе – и, во-вторых, конъюнктура: цена на нефть начала расти одновременно с приходом Путина к власти и к лету 2000 года уже приближалась к 30 долларам за баррель.

Новое правительство не стало откладывать реформы в долгий ящик. С поддержкой парламентского большинства оно поставило под контроль государственные расходы – впервые за много лет. Плоскую шкалу подоходного налога в 13 процентов, за которую так ратовал Гайдар, узаконили уже в июне. Это была революция: с таким низким налогом можно было больше не прятать заработки, Россия превращалась в привлекательную для ведения бизнеса страну. На подходе были новый земельный кодекс и судебная реформа, обещавшая радикальные перемены, например, введение суда присяжных и передачу права на арест от следователей судам, как во всем цивилизованном мире. Снижение налогов тоже должно было способствовать укреплению государства: их будет легче собирать, налоговая полиция начнет работать более эффективно, – а независимые суды необходимы, как тогда объясняли эксперты, в частности, для того, чтобы противостоять произволу чиновников на местах. “Ослабление государственной власти есть преступление против граждан и государства”, – писал соратник Гайдара и один из авторов программы Грефа Алексей Улюкаев в манифесте либералов “Правый поворот” ¹.

Либералы ратовали за сильную государственную власть, способную к исполнению функций, которые никто больше исполнять не может и не должен, такие как сбор налогов, борьба с преступностью и пр. Проблема была в том, что провести четкую границу между укреплением власти конкретного человека, который сидит в Кремле, и укреплением государства в целом было невозможно. И с этой проблемой столкнулась первая же реформа, которую затеял Путин, – федеративная. Смысл ее заключался в том, чтобы окоротить губернаторов.

Многие не без оснований указывали, что одним из источников нестабильности в 90-е было самовластие губернаторов, которые превратились в этаких удельных князей и устанавливали у себя в регионах собственные порядки. “Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить”, – сказал Ельцин еще в 1990 году, обращаясь к национальным республикам в составе России, и в стране возникли правовые анклавы, отдельные политические режимы со своими законами, армиями, судами, дело доходило даже до попыток ввести собственную валюту. Немцов приводил в пример все ту же прописку, по-прежнему действовавшую в Москве, несмотря на решение Конституционного суда. “Еще одной задачей Путина будет отладить неполитический механизм отстранения от власти всенародно избранных губернаторов и мэров, – говорил он. – Не по политическим мотивам, а за те деяния, по которым возможно судебное решение”. Например, президент инициирует отстранение мэра или губернатора, а решает Верховный суд. Тогда государство будет работать. “А сейчас, когда меня спрашивают, грозит ли нам диктатура, – продолжал Немцов, – я отвечаю: в раздолбайском приватизированном государстве не может быть диктатуры” ².

В Кремле видели федеративную реформу иначе: рычаги должны быть в руках у президента, а не у суда. Губернаторов было решено выгнать из верхней палаты парламента, лишить иммунитета от уголовного преследования, отобрать у них право влиять на назначение местных руководителей полиции и спецслужб. Указом президента страна была разделена на семь округов, и семь его полномочных представителей должны были отныне следить за соблюдением федерального законодательства и представлять интересы центра на местах. С одной стороны, в этих шагах была логика: в Совете Федерации пусть заседают профессиональные сенаторы, губернаторы пусть не чувствуют себя безнаказанными, а центру не помешает контроль над местными правоохранителями, как правило коррумпированными. С другой стороны, выходило так, будто губернаторов наказывают за то, что недавно они покушались на власть Кремля, в том числе и в истории со Скуратовым, и Кремль перехватывает у них рычаги власти.

Немцов возражал против частностей, и Союз правых сил федеративную реформу в целом поддержал. Зато неожиданно резко против вдруг выступил Борис Березовский. Весной 2000 года он перешел в оппозицию к Путину, хотя только что сам изо всех сил помогал избрать его президентом. В открытом письме Путину он назвал его антигубернаторские инициативы ударом по федерализму и шагом навстречу диктатуре.

Столь же двусмысленной выглядела и другая задача, стоявшая перед Путиным, – осадить олигархов. Надо было положить конец сращиванию бизнеса с властью, под знаком которого прошла вторая половина 90-х. Немцов воевал с олигархами с первого дня своего прихода в правительство в 1997 году и видел в их всевластии главную угрозу развитию страны – как он мог не сочувствовать Путину в таком деле? Но еще предстояло понять, что это означает на практике – отстранить олигархов от политики. Арест телемагната Владимира Гусинского 13 июня 2000 года поставил этот вопрос ребром.

После победы Ельцина на выборах 1996 года одному из основателей НТВ Игорю Малашенко предлагали пост главы президентской администрации. Малашенко отказался. Он посчитал, что создавать огромный частный медиахолдинг интереснее и, что тоже было немаловажно, прибыльнее, – если не брать взятки, на государственном посту много не заработаешь. Тем более что после победы Ельцина и он и Гусинский были уверены в успехе их предприятия. Давно прошли времена, когда Служба безопасности президента во главе с Александром Коржаковым клала охранников Гусинского лицом в снег на декабрьском морозе в центре Москвы, а сам Гусинский был вынужден прятаться за границей. В 1996 году Гусинский поверил, что положение его отныне прочное и неприятности закончились навсегда. “Теперь мы устоим при любой власти”, – вспоминал Малашенко его слова ³.

В ноябре 1998 года с мыса Канаверал во Флориде улетел в космос первый российский частный спутник – так родилось спутниковое телевидение НТВ-ПЛЮС, амбициозный и очень дорогой проект Гусинского, задуманный им еще в конце 1996 года. Гусинский верил, что поднимет НТВ-ПЛЮС на кредитные деньги: в России будет расти средний класс, все будут ставить себе спутниковые тарелки, а он и долги вернет, и станет более влиятельным медиамагнатом, чем государство. В целом Гусинский взял в долг под миллиард долларов, из них почти 500 миллионов – у дружественного ему Газпрома, уже и так купившего крупный пакет акций его медиаимперии. “Как ты будешь возвращать такие огромные деньги?” – спрашивал его Малашенко еще на заре проекта. “Капитализация наших компаний будет расти быстрее, чем объем кредитов, поэтому мы всегда будем в плюсе”, – отвечал Гусинский ⁴. Прав он был в своих расчетах или нет, осталось неизвестным: дефолт разрушил его планы, среднему классу стало не до спутниковых тарелок.

Путин еще не был объявлен преемником Ельцина, а война между Кремлем и Гусинским уже выплеснулась на экраны телевизоров. Пути Березовского и Гусинского снова разошлись, как это бывало прежде. Гусинский отказывался подыгрывать Кремлю, и всем было очевидно: он ставит на Лужкова и Примакова (сам Гусинский и Малашенко это потом решительно отрицали). Гусинский был по-прежнему уверен в своих силах и отвечал отказом на все требования и ультиматумы. НТВ был суперуспешным телеканалом и столь эффективным информационным оружием, что Гусинский был убежден: у Кремля нет выбора, кроме как договариваться.