Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 79)

В Кремле про выборы в Думу вспомнили уже ближе к осени. В этот момент Союз правых сил был единственным политическим объединением, которое поддерживало Ельцина и было готово поддержать его преемника, но его шансы пройти в Думу казались призрачными. Что делать? Как противостоять Лужкову и Примакову? В конце августа Борис Березовский, в тот момент совершенно желтый от гепатита, начал ездить по регионам, пытаясь собрать лояльных Кремлю губернаторов в новое движение. Он же и придумал для него название: Межрегиональное движение “Единство”, или, сокращенно, “Медведь”. Ему удалось заручиться поддержкой нескольких губернаторов, далеко не самых влиятельных, но Кремль поначалу от них открещивался, поскольку в успех не верил. “Зверинец Березовского”, – писала принадлежащая Гусинскому газета “Сегодня” ¹⁶.

В конце сентября за подписью тридцати девяти губернаторов появилось обращение о создании “Единства”, а в начале октября на съезде была объявлена первая тройка списка, то есть те, кому предстояло работать публичными лицами наспех сколоченной прокремлевской политической силы. Это были министр по борьбе с чрезвычайными ситуациями Сергей Шойгу, олимпийский чемпион в греко-римской борьбе Александр Карелин и генерал-майор милиции Александр Гуров, который в начале 90-х возглавлял отдел угрозыска по борьбе с организованной преступностью (привет Глебу Жеглову из той самой публикации в журнале “Коммерсантъ Власть”), – союз борцов и спасателей, как их сразу окрестили в прессе. Шойгу с его имиджем спасателя, который мало говорит, но много делает, был популярен, но ни он, ни Карелин, ни Гуров не имели отношения к политике. Созданное на коленке, с помощью политтехнологий и административного ресурса, не имеющее ни идеологии, ни программы, “Единство” шло на выборы под лозунгом “Даешь честных людей в Думе”. Кампания “Единства” поначалу шла плохо, и рейтинг сколоченной наспех партии колебался вокруг пяти процентов. “[Кампания «Единства»] веселила наш штаб (штаб Путина. – М. Ф.), – вспоминает Павловский, – так мы и смеялись, пока не поняли, что следующая Дума будет такая же вражеская, как при Ельцине” ¹⁷.

Одновременно Кремль и Березовский развернули против Лужкова и Примакова информационную кампанию. На передний край борьбы встал тележурналист Сергей Доренко, уже известный своим умением уничтожать с помощью телеэфира политические карьеры – это он рушил рейтинг Немцова после приватизации “Связьинвеста”. Доренко снова вернулся в прайм-тайм на контролируемом Березовским канале ОРТ. Лужкова Доренко обвинял в убийствах, в мафиозных связях, в коррупции. Он снимал с высоты птичьего полета его особняк на Рублевке. Но это был не привычный компромат, как прежде. На этом фоне информационная война с младореформаторами выглядела невинной шалостью. Осенью 1999 года в российском эфире появился совершенно новый тип пропаганды, ни на что не похожей. Аудитория такого просто никогда не видела: в новостном прайм-тайме, где испокон веков шла программа “Время”, вместо новостей зрители получали гремучую смесь из сатирического шоу и переложенного на пленку “скандального расследования” из какого-нибудь таблоида. Доренко не просто изобличал Лужкова – он потешался и глумился над ним, унижал его, пририсовывал ему усы, парики и бороды, называл пигмеем. Вопрос, верить или не верить Доренко, не имел смысла, да телеведущий и не гнался за доверием публики – он ее скорее гипнотизировал.

В Примакове, самом популярном российском политике по состоянию на сентябрь 1999 года, Доренко изобличал старость и немощность. Пропагандистский посыл заключался в том, что менять больного и старого Ельцина на больного и старого Примакова – это менять шило на мыло. Примаков должен был ассоциироваться со слабостью и болезнью – и Доренко в прямом эфире смаковал крупные планы хирургической операции на тазобедренном суставе, такой же, какую экс-премьер перенес минувшим летом.

В начале октября амбиции “Единства” вызывали у их противников из стана Примакова и Лужкова лишь улыбку, а пропагандистская мощь телеканала НТВ казалась сопоставимой: на каждый выпад Доренко главный телеведущий НТВ Евгений Киселев отвечал очередными разоблачениями околокремлевской коррупции и круговой поруки – внедренное в широкий обиход понятие “семья” все отчетливее ассоциировалось с мафией. Другим важнейшим направлением телепропаганды с обеих сторон стала начавшаяся снова война в Чечне. Телеканалы, контролируемые Кремлем, настаивали, что под руководством Путина армия наводит там порядок. Телеканал НТВ с его лозунгом “Новости – наша профессия”, заработавший себе и популярность, и профессиональную репутацию на изобличении жестокости первой чеченской войны, продолжал гнуть ту же линию, рассказывая о зачистках и подвергая действия властей суровой критике.

Перевес Кремля в этой информационной войне укреплялся параллельно с ростом доверия Путину. В течение октября рейтинги “Единства” и “Отечества – Всей России”, двух партий власти, действующей и оппозиционной, стали двигаться навстречу друг другу. Перелом наступил в ноябре, когда на фоне успехов военной операции в Чечне под личным контролем Путина поддержка – и его, и войны, которую он вел, – стала огромной. В начале месяца социологи давали “Единству” 6–8 % голосов на выборах 19 декабря, а партии Лужкова и Примакова – как минимум вдвое больше, но уже принципиально менялось положение Путина: к середине ноября он стал лидером в президентской гонке. 24 ноября Путин рассказал перед телекамерами, что Сергей Шойгу его большой друг и “как гражданин” он поддерживает “Единство”. Рейтинг “Единства” тут же рванул вверх, как надутый гелием воздушный шарик, и к началу декабря рейтинги “Единства” и “Отечества – Всей России” поменялись местами. На самых подступах к парламенту главный враг Кремля Юрий Лужков был сломлен, а в рядах его союзников губернаторов началось смятение. Путин не просто уверенно шел в президенты – он уже мог рассчитывать на то, чего никогда не удавалось добиться Ельцину и его правительству, – на поддержку большинства в будущем парламенте. Мало того что “Единство”, по всем опросам, уступало только коммунистам. Социологические прогнозы уверенно сулили преодоление положенного пятипроцентного барьера и, следовательно, прохождение в Думу и другим союзникам Путина – Союзу правых сил во главе с Кириенко, Немцовым и Хакамадой.

Как и многих демократов, Немцова смущало, что Путин – из КГБ. Что бы Андрей Сахаров сказал о таком президенте? Но в тот момент Немцова тревожил скорее не сам факт работы Путина в КГБ. Немцова – и не его одного в СПС – беспокоило, что у Путина узкий кругозор и, управляя Россией, он может натворить дел. “Боря говорил Толе: вы еще с ним намучитесь, – рассказывает Валентин Завадников. – А Чубайс считал, что Путин обучаем и что с ним можно работать” ¹⁸.

В любом случае выбирать не приходилось ни Чубайсу, ни Немцову, а аргументов в пользу Путина было много. Во-первых, чисто политические: преемник Ельцина продолжит его курс. “Воля – это, может быть, то главное, что востребовано сегодня в России, – говорил Чубайс. – И у Путина с этим все в порядке. Но главное, эта черта у него органично сочетается с пониманием и приятием базовых общечеловеческих ценностей: свободы, демократии, частной собственности, прав человека – всего того, что называют в мире либеральными ценностями. Это залог успеха” ¹⁹. Во-вторых, в немцовском кругу многие его знали – и по работе в мэрии Петербурга, и по работе в Москве – и ничего дурного про него сказать не могли, наоборот, только приветствовали его продвижение вверх по карьерной лестнице. Все хотели дать Путину шанс. Журналистка Евгения Альбац хорошо запомнила, как Алексей Кудрин (соратник Чубайса, работавший с Путиным в мэрии Санкт-Петербурга. – М. Ф.) тогда говорил ей: “Жень, ну, поверь мне, он такой же, как ты и я” ²⁰. “Мы с Путиным встречались, выпивали пиво, разговаривали, – вспоминает Кох. – Я его считал абсолютно нормальным. И когда он стал директором ФСБ, а потом кандидатом в президенты, мне казалось, что это все очень позитивно” ²¹.

Наконец, правые нуждались в Путине. Это был брак не только по любви, но и по расчету. К концу ноября их положение уже было относительно устойчивым – 18 ноября на партийной конференции Чубайс объявил, что проблема преодоления пятипроцентного барьера решена, – но чем ближе держались правые к Путину, тем лучше у них шли дела. Так родился лозунг, под которым правые и пошли на выборы в декабре: “Путина в президенты, Кириенко в Думу”.

Идея санитарного кордона вокруг Чечни умерла еще в сентябре. В середине октября федеральные войска пересекли Терек и двинулись дальше на юг – на штурм городов и сел – и сразу натолкнулись на серьезное сопротивление. На пике предвыборной кампании война вошла в самую тяжелую, кровавую стадию: российская армия брала под свой контроль территорию равнинной Чечни. После сентябрьских терактов цели этой войны разделяло все российское общество: остановить исходящий из Чечни бандитизм и терроризм, восстановить порядок в стране. Но отделить боевиков от мирных жителей часто было невозможно, артиллерия залповым огнем и авиация ковровыми бомбардировками уничтожали целые города и поселки, военные устраивали зачистки, творили насилие и убийства. Из Чечни потянулись беженцы. Война превращалась в карательную операцию.