Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 75)

Немцов узнал, что преемником будет Путин, буквально за пару дней до этих событий. Его тогдашний соратник Борис Надеждин услышал об этом на одном из совещаний в Кремле: все ждали назначения Аксененко, и когда прозвучало, что и. о. премьера будет Путин, все присутствующие чуть не попадали со своих стульев. Немцов тоже обомлел. “Боря не понимал, как такое вообще возможно, – вспоминает Надеждин. – Он считал, что президентом России должен быть человек в физическом смысле масштаба Ельцина или его самого, Немцова: высокий, красивый, громкий мужик, который нравится женщинам. А Путин совсем другой” ³⁰.

Действительно, преемник Ельцина казался полной противоположностью Немцову – от внешнего вида до манер, от привычек до политической биографии. Немцов – высокий, статный, громкий, с густой черной шевелюрой на голове. Путин маленького роста, с тихим голосом, льняными, почти бесцветными волосами и уже сквозящей лысиной. Немцов начинал как антисоветчик, Путин работал в КГБ. Немцов с самого начала делал карьеру публичного политика и не мог жить без внимания со стороны прессы, Путин никогда не участвовал в выборах и сторонился журналистов. Немцов шел открыто и напролом, Путин предпочитал работать в тени, за кулисами. Неформальный, свободный, расстегнутый, Немцов был противоположностью бюрократа. Путин – наоборот. Наконец, Немцова знала вся страна, Путина не знал никто.

И это было самое главное. Выдвижение Путина в президенты стало полной неожиданностью в первую очередь потому, что невозможно было представить себе в такой роли человека, никому толком не известного за пределами узкого круга чиновников и силовиков. По опросам того времени, на момент назначения Путина и. о. премьера три четверти российских граждан не слышали о нем вообще ничего. Для Немцова же Путин по-прежнему был скучным кремлевским клерком, с которым он иногда пересекался на службе, но про которого ему особо нечего было сказать. Работая в правительстве, Немцов запомнил Путина в основном по докладным запискам на свое имя. Он помнил, что Путин был помощником Собчака, потом верно служил Ельцину, ходил на дни рождения к Березовскому, отговаривал их с Чубайсом воевать с Гусинским и Березовским в 1997 году. С точки зрения Немцова, у него не было самого главного – политического лица. Для него Путин был более или менее никто. И вдруг – премьер-министр и кандидат в президенты. Немцов не то что был против – он просто опешил.

Депутаты тоже опешили, но утвердили Путина с первого раза, хотя и далеко не с таким убедительным счетом, как тремя месяцами ранее Сергея Степашина. Поверить, что скоро Путин выиграет президентские выборы, тогда было практически невозможно. Пресса обсуждала вероятность чрезвычайных мер типа отмены выборов и что вот тогда как раз и придутся кстати те самые хваленые черты путинского характера – жесткость и решительность, которые уже рекламировали источники в Кремле и которых не хватало Степашину. Но в тот момент никто еще толком не осознал, что в стране уже две недели идет война. И еще сложнее было представить, что эта война и приведет Путина в Кремль.

Вторая чеченская война началась в субботу, 7 августа, за двое суток до предрешенной и уже окончательной отставки Степашина. Около тысячи боевиков под началом Басаева и саудовца Хаттаба напали на Дагестан с территории Чечни и захватили несколько сел в горных приграничных районах. Впрочем, нападением извне рейд Басаева и Хаттаба можно было считать весьма условно. Москва уже давно теряла контроль над Дагестаном (во многом потому, что центр не мог поддерживать местную власть субсидиями ³¹): в ряде сел было введено шариатское правление, а весной 1998 года исламская шура Дагестана объявила о союзе с Басаевым[36]. В самом Дагестане боевые действия начались за несколько дней до басаевского рейда – это был мятеж местных ваххабитов, – а в отрядах Басаева и Хаттаба кроме чеченцев и иностранных наемников было немало и дагестанцев ³². Степашин успел побывать в Дагестане перед своей отставкой и, прощаясь 9 августа с правительством, отметил, что “можно потерять Дагестан”.

Эта война не могла не случиться. В 1996 году Россия подписала с Чечней Хасавюртовский мир. Российские войска ушли, Чечня стала де-факто независимой. Разрушенная и измученная войной – Грозный напоминал послевоенный Сталинград, – Чечня превратилась в милитаризованный бандитский анклав. В январе 1997-го президентом Чечни был избран Аслан Масхадов, министр обороны при Дудаеве. Самый умеренный из чеченских лидеров, готовый вести переговоры с Москвой и единственный, с кем готовы были говорить в Москве, Масхадов с самого начала был вынужден делить власть в Чечне с полевыми командирами.

Для полевых командиров похищения и торговля людьми превращались в основную статью дохода. Похищали и журналистов: одним из первых таких случаев, получившим национальный и международный резонанс, стал захват съемочной группы НТВ во главе с Еленой Масюк в мае 1997 года – журналистов выкупил Владимир Гусинский (как говорили, с помощью Березовского). Многим заложникам отстреливали пальцы и посылали запечатлевшие это видеокадры их родственникам (иногда они попадали на телевидение), а тех, за кого не удавалось получить выкуп, убивали. Пытки, убийства и публичные казни становились обычным делом. Радикальные чеченские лидеры, такие как Басаев, строили планы создания свободного от “российского ига” исламского халифата, для начала в Чечне и в Дагестане. Светские законы и порядки уступали место шариату. Можно сказать, ваххабиты формировали нечто похожее на появившийся впоследствии ИГИЛ[37] – экстерриториальный террористический режим с религиозными фанатиками во главе. Масхадову не хватало сил и решительности, чтобы остановить их. Полевые командиры устраивали расстрелы и теракты, совершали покушения и на самого Масхадова, а тот отступал, не будучи в силах противостоять их натиску.

В декабре 1998 года мир содрогнулся, узнав об убийстве четырех работавших в Грозном инженеров – троих англичан и новозеландца: их обезглавили, а отрезанные головы выкинули на дорогу. А три месяца спустя, в марте 1999-го, дерзкое похищение представителя МВД России в Чечне Геннадия Шпигуна – террористы остановили взлетающий самолет, в котором сидел Шпигун, выкинули его из салона прямо на взлетную полосу и увезли – поставило отношения с Россией на грань новой войны. (Тело генерала Шпигуна будет найдено через год.) Степашин рассказывал потом, что “план активных действий в Чечне разрабатывался начиная с марта” ³³. В апреле российско-чеченская граница была закрыта, к границе были переброшены дополнительные войска, в июне и июле вооруженные стычки стали регулярными. В августе началась война.

Выбить чеченцев из Дагестана удалось в течение двух недель, и в конце августа российские военные самолеты уже бомбили – впервые с 1996 года – территорию Чечни: нанесли удары по селам вблизи Грозного, где, по некоторым данным, находились базы Басаева и Хаттаба. Тогда Басаев и Хаттаб перенесли войну на территорию России – в Москву. Когда вечером 31 августа в салоне игровых автоматов в торговом центре, который не так давно построил Лужков под Манежной площадью, прогремел взрыв, чеченская версия возникла сразу же: полевые командиры уже давно пугали терактами, а буквально накануне Басаев снова грозил Москве джихадом из Грозного. На следующий день ответственность за теракт взяли на себя боевики из так называемой Армии освобождения Дагестана. Один человек погиб.

Это было что-то вроде артподготовки. Второй залп прогремел 4 сентября в дагестанском Буйнакске: рядом с пятиэтажном домом, где жили семьи федеральных военнослужащих, взлетел на воздух начиненный взрывчаткой грузовик. Погибли 63 человека. А затем в Москву пришел настоящий большой террор: в течение нескольких дней два мощнейших взрыва один за другим сотрясли юго-восточную окраину города. В ночь на 9 сентября – часовой механизм заложенной гексогеновой бомбы сработал ровно в полночь, когда люди были дома и ложились спать, – рухнули, как будто их вырубили топором, два подъезда в длинной панельной девятиэтажке на улице Гурьянова в Печатниках. Через четыре дня от точно такого же взрыва заложенного в подвал гексогена обрушился одноподъездный кирпичный дом на Каширском шоссе. Это произошло в пять часов утра, когда жильцы мирно спали, – почти все они погибли. Два теракта унесли 230 жизней.

Первый взрыв был страшен сам по себе – второй погрузил Москву в глубокий шок. А через день теракт, осуществленный по той же модели, что и в Буйнакске – взорванный грузовик, – разрушил два подъезда жилого дома и убил 19 человек в городе Волгодонске на юге России.

Ужас террора охватил всю страну, но в особенности Москву: в городе как будто изменилась температура или он перешел на другой, замедленный, режим. Стало нормальным, идя по широкой улице, оглядываться по сторонам. Многие отказывались ночевать дома. Люди организовывали ночные дежурства в своих подъездах. Все ждали следующей атаки, и никто не знал, где террористы нападут снова. Гадали, пытаясь высчитать: если сначала взрыв прогремел на юго-востоке, потом на юге, значит, террористы движутся по часовой стрелке и следующего удара стоит ждать где-то на юго-западе? В воздухе словно повис вопрос: эта атмосфера ужаса и беспомощности – она теперь навсегда?[38]