Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 71)

В конце марта 1998 года разразился большой скандал. На выборах мэра Нижнего Новгорода неожиданно победил Андрей Климентьев – тот самый бизнесмен Климентьев, которого Немцов обвинил в краже кредита на строительство навашинской верфи и который полгода просидел в тюрьме (а потом вышел на свободу). Нижегородцы вдруг поддержали на выборах уже дважды судимого кандидата по тем же мотивам, которые привели к победе на выборах в парламент в 1993 году Владимира Жириновского. В социологии этот феномен получил название протестного голосования: хоть за самого черта, лишь бы против власти. По словам Глеба Павловского, именно тогда, после победы Климентьева, он в первый и последний раз в своей жизни почувствовал, что Кремль охвачен паникой. Итоги выборов тут же отменили, а Климентьева снова арестовали. Впервые Кремль грубо вмешался в итоги выборов – столь силен был страх перед победой несистемного и судимого предпринимателя, страх, что криминал и организованная преступность подчинят себе легальную публичную политику.

Этот скандал стоил должности курировавшей региональные дела Виктории Митиной, заместительнице Юмашева. Она ушла с работы в мае, и в это время Нижний Новгород был уже не единственной горячей точкой на карте страны – Россию опять охватили шахтерские забастовки. Юмашеву на месте Митиной нужен был жесткий, умеющий добиваться результата чиновник. Так Путин опять пошел на повышение. В должности первого заместителя главы президентской администрации с конца мая 1998 года он стал отвечать едва ли не за самую важную и деликатную сферу – отношения с регионами. С этого момента Путин – правая рука Юмашева и один из самых влиятельных чиновников Кремля. И как первый зам он уже пересекался и с самим Ельциным.

А еще через два месяца Путин переехал на Лубянку.

Возвращаться в ФСБ – даже директором – Путин не хотел. В Кремле Путину было уютно, а связанных с Лубянкой хороших воспоминаний у него не было. Он служил офицером разведки на невысокой должности, ушел из КГБ в скромном чине подполковника и только на гражданской службе, покинув органы, наконец узнал, что такое настоящий карьерный успех. Но деваться было некуда. “В назначении [Путина] ничего удивительного нет, – писала тогда газета «Коммерсантъ». – По большому счету, у Кремля просто не было выбора. Во время парламентских и особенно президентских выборов в кресле директора ФСБ, с точки зрения Кремля, должен находиться безусловно преданный президенту человек, желательно с чекистским прошлым” ¹². В итоге в лице Путина Ельцин получил главу ФСБ, с которым у него самого уже сложился личный контакт и который был в прекрасных отношениях и с Юмашевым, и с Татьяной Дьяченко: оба очень ему доверяли. Для ближайшего окружения Ельцина он был членом команды. “В период, когда встал вопрос о назначении руководителя ФСБ, Чубайс активно лоббировал Владимира Путина на эту должность, – вспоминает Олег Сысуев, тогда кремлевский чиновник, – и я спросил Чубайса почему, поскольку я не знал Путина. «Он наш человек», – ответил Анатолий Борисович” ¹³.

В ФСБ у Путина было преимущество перед предшественниками – он понимал, как принимаются решения в Кремле. Невысокое для главы ФСБ звание подполковника – на такой позиции полагалось быть генералом – компенсировалось доверием руководства. “Звание меня не волнует. – объяснял тогда Путин. – Если президент скажет: будь первым гражданским директором-чекистом – соглашусь не задумываясь” ¹⁴.

Путин взлетел как метеор: путь от средней руки чиновника до директора ФСБ он преодолел быстрее чем за два года.

Глава 17

Президент-2000. 1998–1999

В сентябре 1998 года Россия если не стала парламентской республикой, то перестала быть в полной мере республикой президентской. Впервые – и единственный раз – сработали основные сдержки и противовесы ельцинской Конституции. То, что было обычным делом для Франции, у которой эти положения Конституции и были позаимствованы – оппозиционный премьер-министр при избранном президенте, – вдруг стало феноменом российской политической жизни: новый премьер-министр Евгений Примаков опирался на коммунистическое депутатское большинство. На фоне слабого и униженного Кремля в России появился альтернативный центр силы – глава правительства.

Дефолт как будто подвел черту под эпохой 90-х – и экономически, и политически, и, что, возможно, даже важнее, психологически. Как будто завершился мучительный марафон – погоня за будущим, потребовавшая невероятного напряжения сил не только от Ельцина и его элиты, но и от всего общества. Результат оказался плачевным: падение реальных доходов (еще не скоро они вернутся к уровню 1993 года), резкий рост цен, потеря сбережений – зато появилась возможность остановиться, отдышаться и оглядеться по сторонам. К тому же быстро выяснилось, что конца света не случилось, а у дефолта есть и позитивные стороны: деньги, которые раньше крутились внутри долговой пирамиды, пошли в реальную экономику, а падение рубля стимулировало импортозамещение и рост производства.

Олицетворением этой передышки – тогда она называлась “политическая стабильность” – стал пожилой, степенный и рассудительный Примаков, полная противоположность реформаторам, альтернатива всему ельцинскому курсу последних лет. Ельцин это наверняка понимал, но Примаков хотя бы не был коммунистом, а Ельцину тоже была нужна передышка. Они договорились. “Договоренность была такая, – рассказывал Валентин Юмашев, – они вместе с Ельциным работают до конца его президентского срока и вместе ищут следующего президента – естественно, за Борисом Николаевичем оставалось последнее слово” ¹. Это был компромисс. Примаков демонстрировал уважение к Ельцину. А Ельцин поначалу, очевидно, не исключал, что предложит Примакова в президенты.

Осенью у них был как минимум один разговор на эту тему: премьер сказал, что в президенты баллотироваться не планирует. Но к декабрю Примаков набрал вес. Ставленником Ельцина он никогда не был, зато уже стал не только самостоятельным, но и самым популярным премьером за всю историю. По уровню общественного доверия его правительство решительно обгоняло кабинеты и Кириенко, и Черномырдина. Соцопросы обещали ему уверенную победу во втором туре президентских выборов над любым конкурентом, и его великолепные перспективы уже были всем очевидны. Рейтинг Примакова уверенно шел вверх: в сентябре ему доверяли 32 % населения, в ноябре 41 %, в феврале – уже 47 % ². К зиме стало понятно, что ничем не обязанный Ельцину Примаков ведет отдельную от него и от Кремля политическую игру и не гарантирует ничего – ни идеологии реформ, ни политической преемственности, ни статус-кво для ельцинской элиты.

Сам Примаков вряд ли отдавал себе в этом отчет – он не был искушенным политиком. Он рассуждал просто, ценил человеческие отношения и дружбу, а инстинктивно был привержен другим, старым порядкам. Он жаловался Ельцину, что его полощут в прессе, а потом своим конфидентам жаловался на самого Ельцина: почему президент говорит одно, а происходит что-то совсем другое? Он, вероятно, искренне не понимал, отчего его отношения с Кремлем становятся все более напряженными.

Зато в Кремле все понимали прекрасно. Время шло, до выборов в Думу оставался год, до президентских – полтора, и успех Примакова воодушевлял оппозицию. Фигура премьера-тяжеловеса стала точкой притяжения и катализатором антиельцинских настроений. Коммунисты вновь рьяно взялись за импичмент. Подняли голову националисты – из Думы то и дело раздавались антисемитские выпады. Нацелившийся на президентство Юрий Лужков объявил о создании своей партии – назвал ее “Отечество” – и громил “гайдарочубайсов”. Под его знамена уже перешли несколько ключевых чиновников из Кремля. Губернаторы выбирали, на кого делать ставку – на Примакова, на Лужкова или на Зюганова.

Угрозы скорой расправы над Ельциным и его присными стали обычным делом. На этом фоне обещание Примакова – проведем амнистию, тогда в тюрьмах освободятся десятки тысяч мест для экономических преступников (Примакову эта мысль так понравилась, что он ее повторял снова и снова) – звучало, разумеется, угрожающе. Не факт, что Примаков имел в виду кого-то конкретно, но, о ком идет речь, охотно разъясняли коммунисты, а вслед за ними и Лужков: об авторах дефолта, об архитекторах приватизации, о тех, кто сделал на ней состояния, и так далее – вплоть до Ельцина. Как говорит Сергей Степашин, в то время министр внутренних дел, “Максимыч сильно напугал тогда всю эту компанию своим заявлением, что надо упаковать их всех за экономические преступления, и, конечно, его начали обкладывать со всех сторон” ³.

Сам Примаков рассказывает в мемуарах, что “послать сигнал о намерениях” коррупционерам его побудили докладные записки, которые он получил в декабре от руководителей всех силовых ведомств – от главы таможни до генерального прокурора – и в которых ему предстал весь масштаб поразившей страну коррупции. Генеральный прокурор Юрий Скуратов, например, писал ему, что криминал и бизнес тратят на подкуп чиновников “от 20 до 50 процентов прибыли” ⁴. Но кроме этой записки Скуратов направил премьеру еще одну, в которой он просил завизировать составленный им список из хорошо известных фамилий – от бывших членов кабинета министров чуть ли не в полном составе до некоторых олигархов и губернаторов. По сути, генеральный прокурор просил политическую санкцию на аресты – это был список, по которому он собирался возбуждать уголовные дела. Этот список держал в руках, например, Дубинин – и быстро нашел в нем свою фамилию. Политическая перспектива таких арестов была очевидна – они создавали базу для импичмента Ельцину. Примаков, впрочем, подписывать ничего не стал, а якобы лишь осторожно ответил Скуратову: “Действуйте, если у вас есть законные основания” ⁵.