Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 70)
Собчак неожиданно и с минимальном отрывом – меньше 2 %! – проиграл во втором туре выборов мэра Петербурга своему же заместителю Владимиру Яковлеву. (Путин, де-факто второе лицо в городской власти, принимал в его кампании самое активное участие, но проиграл Собчак сам, в первую очередь из-за излишней самоуверенности.) Ельцина еще даже не переизбрали – впереди был второй тур президентских выборов, – а Яковлев уже выгнал из мэрии и Путина, как ближайшего соратника Собчака. Тогдашний представитель президента в Петербурге Сергей Цыпляев вспоминает, как из Москвы Яковлева просили подождать с отставкой Путина хотя бы месяц, пока картина не прояснится, на что тот, сжав от ярости кулаки, ответил: максимум пять дней 4.
И к осени 1996 года Путин перебрался в Москву, где занял место заместителя Управления делами Кремля. Устроиться на работу в Кремль ему помогали Чубайс и Кудрин, с которыми он вместе работал под началом Собчака в Петербурге. Для всех, кто был знаком с Путиным еще в Петербурге, это было в порядке вещей. “Когда в 1996 году он оказался в Москве, я, например, его приветствовал, – вспоминает Кох. – Я Путина знал лично. Я с ним работал в мэрии Санкт-Петербурга. Конечно, он внушал какую-то опаску как офицер КГБ в отставке. Но он себя вел тогда вполне нормально: поддерживал и приватизацию, и все наши реформаторские потуги. Он совершенно нам не мешал. В этом смысле он считался пусть не единомышленником, но членом команды, коллегой, попутчиком” 5.
Так, с мелкой в целом должности замглавы Управления делами президента и стартовала феноменальная, стремительная карьера Путина в Кремле.
И в Петербурге, и потом в Москве Путин был толковым чиновником. Он не стремился к публичности, но не боялся ее: за словом в карман не лез, изъясняясь на казенном, бюрократическом языке, но при этом понятно и четко. Он был надежным сотрудником, умел решать проблемы и разделял принятые тогдашней властью идеологические установки. Он мог объяснить, в чем смысл демократии и сменяемости власти – в подотчетности государства. “Только в условиях демократической системы, – говорил он в одном из редких интервью 1996 года, – когда сотрудники правоохранительных органов знают, что завтра или через год может смениться политическое руководство в стране, в регионе или в городе, с них спросят” 6. В том же интервью Путин говорил: “Нам всем кажется – не скрою, иногда и мне, – что если навести твердый порядок жесткой рукой, то всем нам станет жить лучше, комфортнее и безопаснее. На самом деле эта комфортность очень быстро пройдет, потому что эта жесткая рука начнет нас очень быстро душить” 7. Под жесткой рукой Путин подразумевал коммунистов: разговор происходит горячей предвыборной весной 1996 года. Путин следует конъюнктуре и вместе со всей элитой страны верит, что победа Зюганова равносильна поражению демократии.
Когда в марте 1997 года Немцов переехал в Москву и в правительстве появились младореформаторы, Путин продвинулся на еще одну ступеньку вверх – в чине заместителя главы Администрации президента возглавил Главное контрольное управление Кремля; это была должность уже представительная, с просторным кабинетом на Старой площади, но по-прежнему маловлиятельная. Достоинствами Путина были лояльность, практичность, умение вызывать доверие. “С самого начала он просто реально очень хорошо работал, блестяще формулировал, хотя контрольное управление – достаточно смешное управление, там не очень много дел, – вспоминает Валентин Юмашев, в то время глава кремлевской администрации. – Некий президентский аппарат, который за всем следит. Тем не менее даже на этой позиции Путин продемонстрировал, что он очень фундаментально выделяется” 8.
Коржакова и Барсукова уволили еще летом 1996 года, Ельцин о Собчаке забыл, но “квартирное дело” не сбавляло обороты – теперь его мотором был генеральный прокурор Скуратов, – и осенью 1997 года бывший мэр Петербурга оказался в полушаге от ареста[32]. 3 октября его доставили в прокуратуру на допрос и, вполне возможно, арестовали бы (домашний арест был практически гарантирован), но жена Собчака Людмила Нарусова вывезла его оттуда на скорой помощи прямо в больницу – как говорили, тоже не без помощи Путина, – где знакомый кардиолог Юрий Шевченко поставил Собчаку диагноз – инфаркт.
За Собчака вступались и Чубайс, и Юмашев, но силовики их не слушали, и тогда Чубайс уговорил Немцова, единственного, кто, как он считал, мог тогда повлиять на Ельцина, поговорить с ним. Немцов специально поехал к Ельцину в Завидово и, нарушив негласный запрет, вступился за Собчака – рассказал, что его третируют и вот-вот арестуют.
– А он вор? – нахмурившись, через паузу, переспросил Ельцин.
– Вор он или не вор, может решить только суд, но он не настолько социально опасен, чтобы его арестовывать.
– Я не хочу вмешиваться в дела следствия, – отрезал Ельцин.
Через полчаса Немцов вернулся к теме Собчака:
– Вы знаете, Борис Николаевич, он может умереть.
– Почему?
– У него предынфарктное состояние. У него очень сильно болит сердце 9.
Опять тягостная пауза. Потом Ельцин кивнул – согласился позвонить Скуратову. Глава его охраны принес аппарат спецсвязи, набрал Скуратова и в присутствии Ельцина и Немцова произнес: “Борис Николаевич просит вам передать, про Собчака, что лежачего не бьют” 10.
Однако это тоже не помогло: над Собчаком по-прежнему висели и уголовное дело, и возможный арест. Тогда за спасение Собчака взялся Владимир Путин. Сначала он зашел к своему шефу, главе кремлевской администрации Валентину Юмашеву, и сказал ему, что его бывший начальник попал в очень опасную ситуацию и он намерен вывезти его из страны. Это был довольно дерзкий шаг, особенно если учесть, что Ельцин Собчака не жаловал.
Эвакуацию Собчака прямо из больницы в Париж Путин наметил на 7 ноября. Операцией прикрытия служил намеченный на тот же день праздник по поводу 16-летия дочери Собчака Ксении: чтобы ввести в заблуждение следивших за ней силовиков, Людмила Нарусова, следуя инструкциям Путина, активно собирала на день рождения гостей, ходила на рынок за продуктами и т. п. Путин сам учил Нарусову уходить от слежки: например, входить в парадную дверь, а выходить через черный ход. Сцену со звонком в Париж, который тоже организовал Путин, как будто писал Джон Ле Карре: в офис Air France Нарусова проникла через расположенный по соседству бутик Trussardi. Зайдя как будто что-то примерить, Нарусова прямо из примерочной пробралась во внутренний двор, оттуда с заднего хода забежала в Air France, где ее уже ждали, позвонила в Париж, чтобы Собчака по прилете встретила скорая, и вернулась обратно в магазин. Санитарный самолет прислал из Финляндии в Петербург приятель Путина предприниматель Геннадий Тимченко (пройдет пара десятков лет, и Тимченко, один из самых близких товарищей Путина, заработает миллиарды долларов на торговле российской нефтью). Собчака положили в карету скорой помощи и отвезли в аэропорт, Нарусова ехала следом. Запрета на выезд, как оказалось, не было: Собчак и Нарусова прошли границу и улетели из Петербурга.
Руководствовался ли Путин соображениями преданности и дружбы, или своими личными интересами – раскручивая дело Собчака, силовики, возможно, добрались бы и до него, – или, что вероятнее, и тем и другим, успешная эвакуация Собчака в Париж произвела эффект, на который Путин и не рассчитывал: создала ему репутацию в Кремле и сыграла, возможно, определяющую роль в его дальнейшем карьерном рывке. В мемуарах Ельцин пишет о чувстве “глубокого уважения и благодарности”, которое он испытал к Путину, узнав о его поступке. Для окружения Бориса Ельцина это был очень важный момент, вспоминает Глеб Павловский, тогда уже один из ведущих околокремлевских политтехнологов: “Я помню это выражение: «Он наш. Он по-настоящему наш. Отмороженный». А мы считали себя отмороженными” 11.
Спецоперацию по спасению Собчака Путин провел блестяще: рискуя своей отставкой, сначала организовал для него укрытие в больнице, потом обвел вокруг пальца силовиков, эвакуировал из страны – и вроде все по закону, не придерешься. Это и понималось тогда под “отмороженностью”, о которой говорит Павловский, – умение играть на грани фола. И чем выше были ставки, тем больше ценились эти навыки. Кремль привык жить в состоянии стресса – попадать из огня да в полымя, отражать атаки на нескольких фронтах сразу и действовать по принципу: с волками жить – по волчьи выть. Сентиментальность в этом климате приживалась плохо – хитрость, быстрая реакция и решительность считались, наоборот, достоинствами. Политика по-прежнему была публичной и открытой, такие ценности, как свобода слова, демократические выборы и политическая конкуренция, по-прежнему служили ориентирами, силовое вмешательство в выборы было немыслимо. Тут проходила красная линия, пересечь которую никому из ельцинского лагеря не пришло бы в голову. Но жизнь уже была жестче, чем в идеалистических представлениях эпохи ранних 90-х. Политические технологии, использование административного ресурса играли все более весомую роль в выборном процессе.
Путину такие представления были вполне близки. В одном из самых знаменитых эпизодов в автобиографической книге “От первого лица”, вышедшей перед его инаугурацией в мае 2000 года, Путин рассказывает – в условном наклонении, – как в конце 70-х сотрудники ленинградского КГБ предотвратили бы акцию диссидентов, приуроченную к очередному историческому юбилею: вместо разгона и арестов сами устроили бы возложение венков на том же месте, западные журналисты позевали и разошлись, а когда разошлись: “Пожалуйста, идите кто хочет. Но уже неинтересно никому”. “Действовали как бы из-за угла, чтобы не торчали уши, не дай бог”, – объяснял Путин. Потом “чтобы не торчали уши” станет для Путина одной из главных формул власти и, шире, понимания, что такое политика вообще.