Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 66)
Молодой, если не сказать юный чиновник, очкарик со взглядом отличника и реальный отличник в прошлом – ни единой четверки в зачетке за все пять лет института и в итоге красный диплом, – Кириенко тоже отвечал определению преемника, которое Ельцин дал полгода назад: “Молодой, энергичный и боевой демократ”. И даже если демократические убеждения нового кандидата в премьер-министры не были проверены временем – в кресло главы правительства садился функционер без серьезной политической репутации, – Кириенко, безусловно, был членом команды младореформаторов. Скорее, однако, как отмечает биограф Ельцина Тимоти Колтон, Ельцин видел в Кириенко не второго Немцова, а реинкарнацию Гайдара: “Кириенко в большей степени, чем Чубайс и Немцов, был для Ельцина Егором Гайдаром его второго срока, вундеркиндом, имеющим связи и способным ускорить ход перемен, действуя от лица нетерпеливого президента” 12.
У Ельцина был огромный опыт и навыков аппаратной интриги, и чисто бюрократический. Кроме того, у него была отличная память. Над его кадровыми решениями смеялись, за ними закрепилось даже знаменитое слово из ельцинского лексикона – “загогулина”, однако они гораздо чаще, чем считалось, были продуманны и выверены. Кириенко Ельцин знал с той самой поездки в Нижний Новгород летом 1994 года, когда он сказал, что Немцову “пора в президенты метить”. Их тогда представили друг другу, и 32-летний Кириенко произвел на президента впечатление своим рассказом о том, как надо реформировать финансовую систему страны. “После чего Борис Николаевич сказал Немцову: «Слушай, давай я его у тебя заберу»”, – вспоминает тогдашний помощник Немцова Виктор Лысов 13. С тех пор, вероятно, Ельцин держал Кириенко в запасе – и вот настала пора ввести его в игру. Для Кириенко это был стремительный взлет. Приехав в Москву, он поначалу занимал стол в предбаннике кабинета Немцова. Прошел год – и он уже номинируется в премьеры. “У Немцова был нервный смех, – вспоминает Борис Надеждин, – в его логике такого не могло быть. Ведь с ним даже никто не советовался. Конечно же он обиделся” 14.
В новом правительстве Немцов даже не стал первым вице-премьером, а лишь одним из трех заместителей премьер-министра, хотя и с правом замещать Кириенко во время его отсутствия. “Для Бори это был очень тяжелый период, – вспоминает Евгения Альбац. – Я помню, я его спрашиваю: «Борь, как ты себя чувствуешь в связи с тем, что Кириенко – председатель правительства?» И он мне говорит: «Ну, ты понимаешь, это же такой временный вариант». Конечно, это был не временный вариант, Кириенко для них был значительно более удобной фигурой, чем Борис” 15.
Утверждение Кириенко премьером заняло месяц: он был одобрен Думой только с третьего, последнего раза, когда отклонение предложенной президентом кандидатуры, согласно Конституции, уже означало роспуск Думы и новые выборы. (В прессе обсуждались слухи, что часть депутатов была просто подкуплена, а с думской трибуны открыто говорили про “взятки Жириновскому”.) И, несмотря на успешное третье голосование, кризис в отношениях между парламентом и Кремлем был налицо. “Мы имеем ситуацию 1993 года, но с гораздо более широкой социальной и политической базой у всех недовольных президентским курсом в парламенте”, – писала “Независимая газета” 16. Это описание полностью совпадает с воспоминаниями Дубинина: по его словам, с 1998 года противостояние с Государственной думой чем дальше, тем отчетливее напоминало ситуацию с Верховным советом в 1993 году.
Новый кабинет сразу стали называть правительством технократов. Программу для него писал Егор Гайдар вместе с сотрудниками своего экономического института. Это было второе младореформаторское правительство, и оно сразу двинулось в том же направлении – только еще решительнее. Сокращение бюджетных расходов, борьба с коррупцией и приватизация – предложенный Кириенко набор действий по сути ничем не отличался от мер, которые год назад продвигали Чубайс и Немцов (с той разницей, что ухудшилась экономическая ситуация: цена на нефть, в 1997 году колебавшаяся в районе 19 долларов, продолжала падать и с февраля не поднималась выше 14 долларов, а начиная с апреля иностранные инвесторы уже массово сбрасывали ГКО и уходили из России).
Команда Кириенко работала более слаженно, чем правительство Черномырдина. Отчасти этому способствовал кризис – некогда выяснять отношения, – кроме того, Кириенко был молод, не связан обязательствами, и главный его интерес был в том, чтобы добиться успеха. Оттого и Немцов не мог на него долго таить обиду, и они с Кириенко быстро наладили отношения. Летом в одном из интервью Немцов отмечал, что в новом правительстве “высокий уровень квалификации и очень маленькое количество интриг”.
Поменялся и сам Немцов. Год жизни и работы в Москве добавил ему и знаний, и опыта. В прежнем правительстве он был почти мальчишкой, баловнем судьбы и ельцинским любимцем, известным своей заносчивостью. В новом кабинете он оказался искушенным чиновником. От мыслей о президентстве он отказался – временно – со свойственным ему оптимизмом: у него и так все в порядке. Еще до отставки Черномырдина, но уже осознавая, что он больше не преемник, в одном из интервью он так и сказал: “У меня очень – я хочу это подчеркнуть, – у меня очень захватывающая, интересная, опасная мужская работа. Очень. Я думаю, что мало у кого в мире есть такая же” 17.
Немцов остепенился и стал держаться солиднее. Журналисты это заметили:
– Вы хотите сказать, что не заметили за собой никаких перемен? А политологи считают, что вы осознанно меняете имидж.
– Да? А как я его меняю? Расскажите. У меня нет имиджмейкеров…
– Вы стали значительно спокойнее. Почти не делаете громких публичных заявлений. В таких случаях говорят: ушел в тень. Так изменились обстоятельства?
– Просто стало больше работы 18.
Кириенко и его вице-премьеры не успели даже толком рассесться в своих кабинетах и расставить на столах фотографии жен и детей, как сразу после майских праздников грянул шахтерский бунт. В Инте, шахтерском городе в 200 километрах от Воркуты, шахтеры и члены их семей перекрыли железную дорогу. В самой Воркуте несколько десятков шахтеров фактически захватили здание городской администрации – вместе с мэром города, который сразу же поддержал их требования. На следующий день легли на рельсы шахтеры Анжеро-Судженска в Кузбассе, и к ним моментально присоединился Донбасс. Началась рельсовая война. Экономические требования – выплата долгов по зарплате – быстро сменились политическими. Перекрыв железные дороги – в частности, полностью отрезав Дальний Восток, – шахтеры требовали отставок правительства и президента.
Вечеринка по поводу майских праздников в Доме приемов правительства в Серебряном Бору на севере Москвы превратилась в совещание штаба: Кириенко, Немцов, Сысуев и Уринсон решали, что делать и кто куда поедет убеждать бастующих шахтеров снять блокаду железных дорог. Уринсона отправили в Воркуту, Сысуева – в Кузбасс, Немцов полетел в Ростов. “Я очень хорошо помню, что мы все время перезванивались с Борисом, – вспоминает Сысуев. – И потом уже мне сообщили, что журналисты на центральном телевидении устроили между нами соревнование: кто быстрее освободит пути. У Немцова потом была любимая легенда, что я подписал условия освобождения Транссиба в Анжеро-Судженске, где одним из пунктов была отставка президента Ельцина (действительно, первый пункт в подписанном Сысуевым протоколе встречи с шахтерами гласил: «Отставка Президента РФ»; впрочем, Сысуев вряд ли отнесся к нему серьезно. –
Одержав промежуточную победу в рельсовой войне, правительство не очень понимало, что делать дальше. На публике члены правительства старались не раскрывать всей серьезности положения, в котором оказалась страна весной 1998 года, в том числе и потому, что на любое проявление тревоги рынок реагировал паникой. Это само по себе свидетельствовало об остроте кризиса: российская экономика была настолько тяжело больна, что любое шевеление вызывало спазм. Одним из важнейших отягчающих факторов было недоверие новому кабинету со стороны инвесторов. Черномырдина на Западе хорошо знали как опытного и осторожного реформатора. После него 35-летний Кириенко воспринимался как слабый и неподготовленный премьер, не способный вытащить страну из кризиса.
Седьмого мая, как раз когда вице-премьеры решали, куда кто поедет успокаивать бастующих шахтеров, глава Центробанка Сергей Дубинин признался, что страна стоит перед перспективой “нового крупного финансового кризиса”. Инвесторы в ответ еще активнее начали сбрасывать ГКО. Котировки ГКО упали, вынуждая Минфин повышать ставки следующего выпуска, то есть с еще большим рвением рыть себе долговую яму[28].
В мае-июне 1998 года ни Кириенко, ни Немцов не понимали, насколько близко страна подошла к пропасти. Для того чтобы адекватно реагировать на происходящее, Кириенко не хватало ни знаний, ни опыта. Летом 1998-го по Белому дому ходила история, как он отказывался встречаться с Дэвидом Липтоном, заместителем министра финансов США по международным вопросам и ключевым посредником в переговорах о выделении России займов МВФ, потому что тот всего лишь какой-то заместитель министра. Впрочем, истинный масштаб назревающей катастрофы, похоже, не осознавал никто. Не осознавал Ельцин, объявляя 14 августа на всю страну, что девальвации не будет. В Минфине тоже думали, что проскочат. Российский истеблишмент верил, что, если станет совсем плохо, Запад придет на помощь – потому что Россия too big to fail, слишком большая и важная страна, чтобы бросить ее на произвол судьбы, – и эта вера расслабляла чиновников.