Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 60)
Немцов и Чубайс пошли в контратаку. В прессу просочились слухи, что они идут к президенту, чтобы добиться отставки Березовского с поста замсекретаря Совета безопасности. Но олигарх успел достучаться до Ельцина первым, и тот перед самой встречей дал понять под камеры, что увольнять Березовского не планирует. “Отношения Березовского и Татьяны Дьяченко, Березовского и Валентина Юмашева из просто хороших превратились в доверительные, – писала в то время газета «Коммерсантъ», – позиции Березовского на ОРТ крепки как никогда” 37.
Ельцин демонстрировал одну из главных своих властных черт – в острых ситуациях он старался лавировать между группами интересов. В корпорации Россия он был председатель совета директоров, а не генеральный директор, не столько верховный правитель, то есть глава исполнительной власти, сколько арбитр, поддерживающий баланс сил внутри элиты. Он опять искал компромисс. Ельцин вряд ли отчетливо представлял себе, с чего начался конфликт вокруг “Связьинвеста”, но, очевидно, сознательно не хотел присуждать победу ни одной из сторон.
В середине сентября Ельцин предпринял еще одну попытку решить дело миром. Он встретился с банкирами – впервые с тех пор, как принял их полтора года назад, на старте предвыборной кампании. Гусинского посадили прямо напротив Ельцина. Ельцин Гусинского недолюбливал всегда, а теперь оказался из-за него в центре политического кризиса.
– Это вы распространяете компромат на членов правительства? – зло обратился Ельцин к Гусинскому.
– А что такое компромат, Борис Николаевич? – быстро нашелся Гусинский. – Либо это правда, и тогда это вопрос к членам правительства. Либо это ложь, и тогда это просто ложь 38.
Ельцин не стал продолжать этот разговор. Встреча с банкирами кончилась ничем. “Одни надеялись, что Борис Николаевич поставит на место Гусинского, – вспоминает Юмашев. – А Борис Николаевич в конце встречи просто общие слова сказал: я правительство в обиду не дам, прошу вас быть ответственными, надо всем вместе думать о будущем России” 39. По итогам встречи роль посредника между сторонами решено было доверить Ходорковскому, тот выступил за новый конкурс, Чубайс опять сказал “нет”. Ельцин, по его собственным словам, почувствовал, что “уперся в стену”. В это время прокуроры уже интересовались пресловутой книгой Коха, а параллельно информагентства, ссылаясь на осведомленные источники, пугали новой волной компромата на двух первых вице-премьеров и их соратников в правительстве. Тучи сгущались. Было понятно: вот-вот грянет гром.
Важной чертой бесконечных конфликтов, в которые погрузилась российская элита в 1997 году, было понимание, что они никому не грозят смертельным исходом. На кону стояли реальные интересы – и политические, и финансовые, – кто-то выигрывал, а кто-то нет, но игра продолжалась. Журналисты разделились на враждующие лагеря по чисто корпоративному принципу, крупные СМИ в руках олигархов превратились в рупоры пропаганды, но на сцене присутствовали самые разные игроки. Политическая жизнь по-прежнему была открыта и полна возможностей.
Усилия младореформаторов как будто начали приносить плоды. К октябрю им было чем похвастать. “Россия в полушаге от начала реального экономического роста”, – объяснял Чубайс депутатам 40. Впервые за все ельцинские годы российская экономика продемонстрировала позитивную динамику, пока еще слабую – в 1997 году ВВП вырос на 1,4 процента, – но вселявшую надежду, что дно пройдено. Да, налоги по-прежнему собирались плохо, однако летом правительство выплатило долги по пенсиям, к осени рассчиталось с военнослужащими – как раз благодаря продаже “Связьинвеста”, – а к зиме вернуло долги бюджетникам. “Я очень хорошо помню, – говорит Олег Сысуев, – как к концу 1997 года, перед новогодним приемом в Кремле, Чубайс доложил Борису Николаевичу, что долги по заработной плате закрыты” 41.
Из-за сопротивления оппозиционного большинства правительство не могло провести через Думу ни одну намеченную реформу, однако их вектор оставался неизменным. Инфляция была практически на нуле, Россия вступила в Лондонский и Парижский клубы[24], вошла в Большую семерку, превратив ее в “восьмерку”, росли и фондовый рынок, и даже важнейшие социальные показатели, такие, например, как продолжительность жизни или раскрываемость преступлений. В конце октября Чубайс уже полагал реальным достичь 7–8-процентного роста в перспективе двух – четырех лет. Даже в январе следующего года Немцов все еще будет уверять, что экономический рост “неизбежен, как восход солнца”, и будет ждать 4–5-процентного увеличения ВВП.
Продвижение вперед было заметно не только по скучным цифрам статистики. Появлялись новое кино и новая музыка, новые клубы и новые тренды. Москва, еще аляповатая и полусоветская, тем не менее становилась модным городом. Перемены, новый ритм чувствовались во всем. В конце туннеля забрезжил свет: еще немного, и Россия войдет в колею, а там, впереди, будущее – процветание и особое, но достойное место в клубе больших держав. Маршрут был хоть и тернист, но прочерчен четко: Россия видит себя частью Европы и современного Запада.
Немцов был по-прежнему на коне. В начале сентября, через полгода после приезда в Москву, как отмечали социологи из Фонда “Общественное мнение”, на гипотетических президентских выборах он “имел бы наибольшие шансы выйти во второй тур и более широкие, чем у конкурентов, возможности увеличить свой электорат во втором туре” 42. Немцов, как и прежде, был фаворитом и преемником. 10 октября, прилетев во Францию, Ельцин впервые четко сказал: это его последний срок, и он надеется, что его сменит “молодой, энергичный и боевой демократ” 43. Ага, понятно, кивали журналисты, фамилия из шести букв.
Как раз накануне визита во Францию Ельцин подарил Немцову их общую фотографию с подписью: “Сов. секретно. Передаю эстафету. Ельцин”. (Когда Немцов показал ее Чубайсу, тот посоветовал ему спрятать фотографию подальше и никому не показывать.) Да и все видели, как он Немцову доверяет и благоволит. Они часто рядом, Немцов сопровождает его в поездках – и по стране, и за границу, – общается с президентом почти на равных, без придыхания и заискивания. “Оба были в чем-то похожи – даже, наверное, внешне. Оба высокие, статные, независимые”, – вспоминает дочь Ельцина Татьяна Юмашева 44.
Немцов был непосредственнее Ельцина, но оба были веселыми людьми. Ельцин любил подшутить над Немцовым: когда-то в отместку за Шеннон отправил его пьяным в телеэфир, а в декабре 1997 года, во время визита в Швецию, пригубив шампанского на приеме у шведского короля, на торжественном ужине принялся сватать Немцова в мужья кронпринцессе Виктории, да еще после ужина норовил посадить их в одну карету. “Всем было очевидно, что это шутка, – вспоминает тогдашний пресс-секретарь президента Сергей Ястржембский. – Он, как только видел Немцова, начинал улыбаться, потому что совершенно явно эта мысль и сам этот розыгрыш доставляли ему большое удовольствие” 45.
В другой раз, еще перед Швецией, Ельцин взял Немцова в Красноярск на встречу “без галстуков” с японским премьер-министром Рютаро Хасимото. “Мы договорились называть друг друга по имени: Борис и Рю”, – говорил Ельцин и после совместной прогулки на катере по Енисею, уже заметно устав, внезапно решил отдать Японии Курильские острова. Это был скандал. Проблема Южных Курил висела над российско-японскими отношениями с конца Второй мировой войны, и ее нельзя было решать на ходу. Немцов с Ястржембским буквально сползли с кресел, когда это услышали, и Немцов потом едва не стоял перед Ельциным на коленях, уговаривая его передумать. В итоге Ельцин дал им обоим ночь на решение курильского вопроса и так и сказал Хасимото, похлопывая Немцова по плечу: сейчас ребята подумают и предложат варианты. Хасимото тут же предложил подключить к брейнстормингу японского посла, но Немцов с Ястржембским тактично уклонились от предложения. “Все разошлись, – вспоминает Ястржембский, – я поворачиваюсь, смотрю, у Бори глаза квадратные, рот перекошенный, он говорит: «Серега, мы пропали. Это государственная измена. Это нарушение Конституции»” 46.
На следующий день они аккуратно спустили историю с Курилами на тормозах – во многом благодаря умению Немцова ладить с Ельциным. По выражению Ирины Хакамады, перешедшей из депутатов в команду младореформаторов в правительстве, Немцов единственный умел “отзеркаливать” Ельцина, то есть говорить с ним на его языке. Хакамада рассказывает такую историю. В феврале 1998 года, когда Ельцин отправился в Италию, Немцов договорился, “по большому блату”, что она полетит в Рим основным бортом, вместе с президентом, чтобы во время полета попробовать уговорить его поддержать ее предложения по развитию малого бизнеса. Все сели, Ельцин поднялся на борт и прошел в свой салон, и Немцов сразу пошел за ним: “То есть он был очень близкий человек, он ходил к президенту в любой момент”. Проходит какое-то время, Немцов выходит из ельцинского кабинета и зовет Хакамаду: давай, пошли. “Я вхожу. Сажусь, – рассказывает Хакамада. – А у Бориса Николаевича уже проблемы со здоровьем, замедленные реакции и так далее. Он наклонился вперед, смотрит на меня, и глаза у него как у удава. Очень пристальный взгляд. И я… и я растерялась. Потому что в этих глазах не было ничего человеческого. Но и нечеловеческого тоже не было. Просто вот я – кролик, а он – удав. И удав смотрит, думает: то ли глотать, то ли не глотать? Я на нервной почве начала выдавать все, что я выучила. Борис Николаевич, в Италии 90–100 процентов экономики обеспечивает малый бизнес. Пауза. Затем он: «Знаю!» Я дальше что-то говорю. Он опять на меня смотрит: «Понятно». Думаю: ну, все, мне конец. И Немцов тут же понял: не получается. Он сел рядом со мной и стал смотреть на Бориса Николаевича. В этот момент его лицо стало копией Ельцина. Он выпучил свои глаза, нагнулся вперед, смотрел ему в глаза и начал говорить очень медленно. Борис Николаевич, вот пакет. Здесь три соглашения. Это все ее. Нам нужно. Мы это подпишем. Вот папка. То есть на самом деле его влияние было огромным”.