Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 47)

Это было в начале марта. Аналитическая группа во главе с Чубайсом только формировалась. Избирательная кампания была еще впереди, но сама мысль о том, что Зюганов может победить, уже была абсолютно неприемлемой, звучала почти предательски. “Мы решили и «обрубили концы», – рассказывал Михаил Ходорковский. – С марта 1996 года для нас победа коммунистов уже означала практически смерть” ³¹. Банкир и близкий знакомый Немцова Михаил Фридман, один из участников Давосского пакта, вспоминает, как месяц спустя, в апреле, объединившиеся для переизбрания Ельцина магнаты собрались, чтобы подписать воззвание в адрес Ельцина и Зюганова, которое потом стало известно как “Письмо тринадцати”: “Я очень хорошо запомнил, что все очень однозначно высказывались: Ельцин должен победить, иначе конец. И я, как человек, далекий от политики, сказал: «Я, может быть, выскажу какое-то несогласие осторожное с тем, что здесь говорится, но мне кажется, что нам лично, наверное, будет хуже от того, что выиграет Зюганов. Но с точки зрения исторического процесса, вполне возможно, что стране, может, и лучше будет, потому что страна создаст прецедент выборов, когда в результате голосования к власти придет оппозиция, и это будет важнейший исторический момент, поворотный пункт в российской истории». Я получил не просто холодный душ – шквал неприятия. Я, естественно, тут же заткнулся, сидел дальше тихо и молчал” ³².

На Немцова набросилась пресса: трус и конформист, переметнулся к коммунистам, агитирует за Зюганова, в лучшем случае глубоко ошибается. “Не стало ли его выступление симптомом уже начавшегося перехода части российской элиты из рядов партии власти в лагерь вероятного победителя на выборах 16 июня?” – писала газета “Коммерсантъ” ³³. Немцова атаковали так яростно, что ему пришлось оправдываться: нет, он не поддерживает коммунистов, но “нужно быть реалистом и хладнокровно смотреть в будущее” ³⁴.

Идеалист Немцов не понимал, что в Кремле в принципе не рассматривали возможность поражения. Как скажет Чубайс – уже потом, когда избирательная кампания начнется всерьез: “Плана Б у нас просто нет”. В тот момент Немцов не осознавал, что президентские выборы 1996 года не были выборами в прямом смысле. Ставки были чересчур высоки. Альтернатива была очевидна: либо побеждает Зюганов, либо побеждает демократия – и не оставляла выбора. Быть реалистом означало не готовиться к вероятной победе Зюганова, а полностью отвергать ее. И тогда, в марте, план Б у Ельцина был. В воскресенье, 17 марта, в 7.30 утра Анатолия Куликова, в это время уже министра внутренних дел, разбудил звонок: глава Службы безопасности президента Александр Коржаков вызывает его в Кремль, к президенту, к 11 часам. В 10.57 он вошел в кабинет президента. Куликов вспоминал потом: “Ельцин показался мне взбудораженным. Пожал руку и без лишних разговоров объявил: «Я решил распустить Государственную думу. Она превысила свои полномочия. Я больше не намерен терпеть этого. Нужно запретить коммунистическую партию, перенести выборы»” ³⁵.

К зиме 1996 года Александр Коржаков уже давно был не просто главой президентской охраны. Самый близкий, возможно, помимо семьи человек к Ельцину, Коржаков был его главным товарищем – глазами, ушами и ближайшим советником, фигурой номер один в ельцинском Кремле. “Он был «образом жизни», – говорил про него Немцов. – Я думаю, что Ельцин начинал чувствовать недомогание, лишь только узнавал, что Коржакова нет рядом” ³⁶. Осенью 1995 года в рейтинге самых влиятельных российских политиков он занимал 4-е место, уступая лишь московскому мэру Лужкову, премьеру Черномырдину и самому Ельцину.

Коржаков был основным сторонником идеи отмены выборов в Кремле – по двум причинам. Во-первых, он искренне не понимал, зачем они нужны. “Какие выборы? Мы не для того брали власть, чтобы так просто ее отдать!” – говорил он ³⁷. Во-вторых, он тревожился о здоровье своего шефа: во второй половине 1995 года Ельцин пережил три сердечных приступа, практически весь октябрь и ноябрь провел в клинике, а в его кортеже появилась машина скорой помощи. Как он в таком состоянии проведет предвыборную кампанию? А тут еще коммунисты не просто победили на выборах в Думу в декабре с неожиданно большим отрывом – они захватили парламент: продвинули своего однопартийца в спикеры и взяли под контроль большинство комитетов. Убеждение, что с таким откровенно враждебным парламентом дело иметь невозможно, стало еще одним аргументом в пользу силового решения.

Напугало Ельцина и то, как мировые лидеры встречали Зюганова в Давосе. Время шло, его рейтинг не рос, победа на выборах выглядела все менее вероятной. В конце февраля начальник ельцинского предвыборного штаба Сосковец говорил одному из американских консультантов, приехавших помогать проводить кампанию: “Одна из стоящих перед вами задач – за месяц до голосования сказать нам, что надо отменить выборы, если вы увидите, что мы проигрываем” ³⁸. Но хороший повод представился уже в середине марта – на него Ельцин и сослался в разговоре с Куликовым: депутаты проголосовали за отмену Беловежских соглашений, которыми был закреплен распад СССР в декабре 1991 года. То есть депутаты на бумаге восстановили СССР. Конечно, этот предвыборный пропагандистский ход не мог иметь практических последствий. Но это был casus belli.

Ельцин внял уговорам Коржакова. Более того, идея о переносе выборов “в какой-то момент… стала идеей Ельцина”, – считает Хоффман ³⁹. Взять и одним махом разрубить гордиев узел, как он уже сделал два с половиной года назад, – это вполне отвечало его темпераменту. Он так и напишет в своих мемуарах: “Чего греха таить: я всегда был склонен к простым решениям” ⁴⁰.

Несмотря на все свои недостатки – нехватку образования, склонность к алкоголю, импульсивность и пр., – с тех пор как Ельцин стал президентом, он жил с сознанием своей миссии: сделать Россию нормальной, демократической страной. На этом пути ему приходилось продираться сквозь тяжелейшие препятствия и проблемы, постоянно что-то шло не так, и Ельцин попал в своего рода порочный круг: он ошибался, стремился исправить свою ошибку, ошибался снова, и финишная прямая опять исчезала за горизонтом. Теперь он понял, что ему нужно еще два года: он разгонит коммунистический парламент, запретит компартию, отложит президентские выборы, подготовит себе преемника – хоть того же Немцова: сейчас тот еще молод и не готов – и уйдет на покой с чувством выполненного долга. “Мне нужно два года, – повторял он как заклинание Анатолию Куликову, когда тот вошел к нему в кабинет. – Я решение принял” ⁴¹.

Куликов ушел, договорившись о повторной встрече в тот же день, в воскресенье, ближе к вечеру. Вся драма разворачивалась чуть дольше суток. Вскоре Березовский, Чубайс, Татьяна Дьяченко и Юмашев судорожно искали выход из тупика. Березовский узнал, что происходит, и рассказал Гусинскому: у них большие проблемы – на столе у Ельцина лежит бумага об отмене выборов и о вводе чрезвычайного положения, Кантемировская дивизия приведена в боевую готовность, что делать? Чтобы не допустить повторения событий сентября 1993-го, когда депутаты заняли оборону в стенах парламента, к пяти часам вечера все находившиеся в здании Государственной думы на Охотном ряду были эвакуированы – якобы по звонку о заложенной внутри бомбе, – и его заняли полторы сотни спецназовцев.

Помощники президента получили приказ готовить тексты указов. В это время Куликов вернулся обратно к Ельцину – уже вместе с генеральным прокурором Юрием Скуратовым и председателем Конституционного суда Владимиром Тумановым. Они договорились, что займут единую позицию: распускать парламент и отменять выборы ни в коем случае нельзя. Начать с того, что Куликов был вовсе не уверен, что силовики в регионах исполнят его приказы. Воображение уже рисовало ему картину неизбежной гражданской войны. Ельцин только что выставил вон своих помощников, которые тоже пытались отговорить его от этой затеи, и встретил Куликова, Туманова и Скуратова холодно и сердито. “Было ясно: Ельцин возражений не приемлет, – вспоминал Куликов. – Я только спросил: «Борис Николаевич, а вы не хотели бы созвать Совет безопасности, чтобы обсудить эту ситуацию?» Он взорвался: «Хватит, уже насоветовался… Никакого Совета я собирать не намерен»” ⁴².

Вскоре у него в кабинете был Анатолий Чубайс – Татьяна Дьяченко уговорила отца принять его. Разговор длился дольше часа. Сейчас не 1993 год, объяснял Чубайс, и выход за конституционное поле чреват тяжелейшими последствиями, запрещать компартию – это безумие. “Я попал в ситуацию абсолютного открытого противостояния [с Ельциным], – рассказывал Чубайс. – Было совершенно очевидно, что он просто не хочет меня видеть, не хочет со мной говорить, не хочет обсуждать эту тему, не хочет слушать моих аргументов…” ⁴³

Ельцин не любил Чубайса, но политическое чутье подсказывало ему, что к нему стоит прислушиваться. Выйдя от президента, Чубайс зашел к президентским помощникам, которым было поручено составлять президентский указ. “Ребята, кто пишет указ, отвечает, независимо от того, ставил визу или нет, – сказал им Чубайс. – Остается только заявление об уходе. Это ведь политическая гибель президента” ⁴⁴.