Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 127)

Так Навальный превратился в самого известного борца с коррупцией в стране. Не занимаясь политикой в привычном смысле слова, он стал едва ли не самым популярным блогером и, как писала ведущая деловая газета “Ведомости”, признавая его “Человеком 2009 года” (в номинации “Частное лицо”), “личным примером показывал гражданам возможность защищать свои права” ¹⁷. Теперь Навальный уже сознательно стоял в стороне и от националистов, и от либералов, и от “Солидарности”, и от “Яблока”. Он не хотел, чтобы его связывали с известными оппозиционными брендами. Он прекрасно видел, как надоели выдавленные на обочину оппозиционеры с их приевшимися лозунгами. Он перепридумывал профессию политика заново.

IT-специалист и политтехнолог Леонид Волков[60], который вскоре станет правой рукой Навального, хорошо помнит, чем тот его привлек, когда они впервые повстречались в июне 2010 года на очередной конференции оппозиционных сил: “Modus operandi типичного оппозиционного политика или партии тогда был такой: Путин сделал что-то нехорошее – давайте выпустим заявление. Все по разным поводам выпускали заявления. Я тогда две недели как закончил работу в бизнесе, и мне очень импонировал сугубо деловой, проектно-ориентированный подход Алексея. Он этим очень отличался от остальных. Все оперировали в привычной парадигме, а Навальный сказал: давайте запустим проект «РосПил». Он уже тогда понимал, что надо любой пост, любой текст заканчивать призывом к совместному действию” ¹⁸.

“РосПил”, основанный Навальным в декабре 2010 года, уже после того, как он вернулся из полугодовой стажировки в Йельском университете, занимался мониторингом госзакупок: по закону государственные контракты должны заключаться по итогам публичных конкурсов, и активисты “РосПила” искали на сайте госзакупок коррупционные тендеры. Вслед за “РосПилом” появились “РосЯма”, общественный контроль за качеством дорог, и “РосВыборы”, наблюдение за выборами. Так возник финансируемый за счет фандрайзинга Фонд борьбы с коррупцией (ФБК) – то ли общественный антикоррупционный проект, то ли партия нового типа[61]. Для Навального это и была его политическая работа: “Я просто изначально решил, что буду политиком, у которого есть профессия: я создал фонд, я хожу на работу в этот фонд, здесь люди ходят на работу” ¹⁹.

Расследования ФБК, которые Навальный публиковал в своем блоге, описывая коррупцию доступным языком и, главное, весело, подняли его популярность на новый уровень. Когда осенью 2010 года, после внезапной отставки мэра Москвы Лужкова, газета “Коммерсантъ” устроила проект под названием “виртуальные выборы мэра Москвы”, Навальный победил на этих онлайн-выборах с огромным отрывом – он получил 45 % голосов. Немцов занял третье место с двенадцатью процентами, уступив даже графе “против всех” (такой же виртуальной, как и сами эти выборы, потому что в реальности графа “против всех” была давно отменена).

К началу 2011 года у Навального уже не было сомнений: он – лидер политического протеста. Так оно и было. Если не в целом по стране, то в Москве он точно был властителем дум. Родом из семьи военных, проведший детство в военных городках и не заканчивавший престижных московских вузов, далекий от светской жизни, зато смелый, остроумный и изобретательный, Навальный стал главным политическим селебрити. За ним охотилась глянцевая пресса. Журнал Esquire вынес на обложку его портрет. “Я лидер хипстеров? – удивлялся своему новому статусу Навальный. – Не уверен. Я скорее чувак из Марьино (небогатый район на юго-востоке Москвы. – М. Ф.), которому, впрочем, нравится носить пальто с кедами. Но я не надену очки в хипстерской оправе и с удовольствием выпью пива в местах, где хипстеры сморщат носики и скажут: фи” ²⁰. На его возражения никто не обращал внимания. В стране, отторгнувшей политику, он не был похож на типичного политика – и потому быстро стал политиком номер один.

Глава 31

Болотная площадь. 2011

Дебаты о том, что же делать с назначенными на 4 декабря выборами, на которых не будет выбора, и к чему призывать сторонников, прошли в Подмосковье в начале октября 2011 года.

Каспаров агитировал за бойкот: “Задача ответственной оппозиции – готовить людей к грядущим переменам. Бойкот избирательных участков 4 декабря – это не единичный шаг. Выборы 4 декабря к нам отношения не имеют. Мы должны строить свою альтернативную систему и свои органы власти. Пусть они будут виртуальные: из потешных полков Петра сложилась гвардия. Но мы должны приучить людей, что наше участие в этом фарсе помогает власти” ¹.

Немцов агитировал за порчу бюллетеней: “В фарсе участвовать плохо, но бойкот – это пассивная форма протеста. Непонятно, почему ты не пришел на выборы: сидишь на диване, проспал, уехал, почему? Надо протестовать активно: приходишь на выборы, перечеркиваешь бюллетень крест-накрест, пишешь «долой партию жуликов и воров» или все что угодно, кидаешь бюллетень в урну. Если выяснится, что так поступили миллионы людей, то это будет как митинг на Триумфальной площади, на который вышли не сотни, а сотни и сотни тысяч” ².

В этот момент Навальный и выдвинул новую идею: голосовать за любую партию, кроме “Единой России”: “У нас нет монополии на истину. Неправильно говорить, что все системные партии это фикция и кремлевские марионетки и что мы не будем с ними иметь дела и только наши полтора землекопа это и есть правильная секта. Да, все действующие партии находятся под влиянием Кремля, они все трусливы и забиты, они не в состоянии мощно выступить против кучки людей, которые узурпировали власть. Они боятся вылезти из-под диванов и из-под кресел и сказать то, что можем сказать мы. Мы должны помочь им это сделать! Да, мы будем своими руками загребать жар для этих людей, но этим самым мы выстраиваем новое политическое пространство, новый политический расклад, который называется «мы все против них». Мы все против «Единой России», которая является организационной и политической базой банды жуликов” ³.

Электоральная социология показывает, что бойкот и порча бюллетеней никогда не дают политически ощутимого результата. Это всегда доли процента. Проверить эффективность идеи, предложенной Навальным, казалось, тоже было невозможно: как посчитать градус протеста в голосах, поданных за системную оппозицию? Новизна заключалась в более комфортном психологическом эффекте: Навальный предлагал считать выражающим полноценный протест любой голос, поданный против партии власти. Те дебаты с Каспаровым и Немцовым Навальный выиграл с большим перевесом (не потому, что был более убедителен, а потому, что был более популярен). “Победа Навального – лишнее доказательство того, что люди предпочитают действие (пусть без всякой надежды на результат) бездействию, – писала Мария Эйсмонт. – Это подтверждает и растущее число добровольцев, готовых записываться в наблюдатели: даже не ради победы оппозиции (мало кто в нее реально верит), а чтобы усложнить жизнь фальсификаторам” ⁴. Как напишет уже после выборов журналистка Екатерина Кронгауз, “впервые в таком масштабе обыватели решили не отстраиваться от жульнических выборов, а встроиться в них: голосовать, наблюдать и требовать, чтобы их голоса были посчитаны правильно” ⁵.

Навальный угадал: тогда, в начале октября, он еще не мог понимать, насколько успешной окажется предложенная им тактика. В политическом смысле голосование за любую партию против какой-то одной конкретной сродни игре на понижение на фондовом рынке: как форма протеста оно приносит результат лишь в том случае, если попадает в мощный тренд и накладывается на естественные потери этой конкретной партии.

Через месяц, в начале ноября, социологи зафиксировали обвал рейтинга “Единой России”: с 60 % до 51 % среди тех, кто уже собрался идти на выборы. Одновременно сильно снизилось и одобрение Владимира Путина: за прошедший год, как показывали опросы, оно упало с 70 % до 60 %, причем половина этого падения пришлась на октябрь ⁶. Это было очень необычно: накачанные пропагандой и агитацией, перед выборами рейтинги правящей партии и ее лидера в России всегда росли, а не падали – теперь же все происходило наоборот. То, что это не ошибка, подтверждалось растущей поддержкой всех основных оппозиционных партий – коммунистов, ЛДПР и даже “Справедливой России”, которая, по опросам начала ноября, уже всерьез претендовала на преодоление семипроцентного барьера. В Москве, разумеется, протестные настроения были особенно сильны. За две недели до выборов публика в забитом до отказа спорткомплексе “Олимпийский” освистала Путина, когда тот вышел на ринг, чтобы поздравить с победой бойца без правил Федора Емельяненко. Это было неслыханно – так Путина не встречали еще никогда.

Эксперты таких перемен в общественных настроениях не ожидали. Главная гипотеза, говорил тогда социолог Алексей Гражданкин, заключается в том, что “до граждан дошел смысл рокировки” и ее “беззастенчивость могла обидеть избирателей, задеть их достоинство” ⁷. В конце октября социологи из Левада-Центра[62] изучили, как общественное мнение откликнулось на завершение медведевского президентства. Большинство – почти 70 % – заявили, что ждут продолжения экономических реформ; примерно столько же настаивали на “развитии взаимовыгодных контактов со странами Запада” ⁸. Ни с тем ни с другим возвращение Путина в Кремль не ассоциировалось: он четко давал понять, что модернизация закончилась и при нем все будет как прежде – до Медведева. Да это и не надо было объяснять: за десять с лишним лет все уже изучили приоритеты Путина. Он апеллировал к стабильности – тому идеологическому фундаменту, на котором стоял режим в середине нулевых, – но его выступления больше не вызывали энтузиазма. Раньше казалось, что Путину всегда сопутствует успех, что ветер всегда дует в его паруса. Теперь вместо попутного дул встречный ветер.