Михаил Белозёров – Актёрский роман (страница 52)

Аутодафе

Москва встретила его зимой и дождём вперемешку со снегом. А на Котельнической набережной даже налетел заряд, и всё вокруг моментально стало серым и унылым.

Анин отпустил такси, поднял вороник, воротя лицо от порывов ветра, и вошёл в узкий, как ущелье, 5-й Котельнический переулок, где легко отыскал двенадцатый дом с колоннами на торце. Он ни разу здесь в жизни не был. Ему было интересно посмотреть, как живёт Евгения Таганцева.

В подъезде сидела строгая консьержка, и Анин во избежание лишних вопросов молча сунул ей 'пятёрку'. Консьержка понимающе кивнула, мол, когда-то сама бегала на свиданки, и он проник дальше. Широкая мраморная лестница с потёртыми ступенями привела его на третий этаж, и он долго стоял перед дверью Таганцева, не решаясь позвонить.

Он представлял её лицо: взволнованное, дорогое, любящее, каким запомнил его в Выборге, а когда увидел её совсем другой - повзрослевшей, измененной внутренне, то понял, что это конец их развесёлому, разухабистому роману.

- Привет! - сказала она, опираясь на трость.

Он пустил глаза, увидел, что на правой ноге у неё аппарат Елизарова и, ненавидя себя до глубины души, рухнул на колени, обнял её осторожно, как ветер парус, и произнёс:

- Котя, прости меня... прости меня, скотину!

С этого момента вся его ревность и душевные мучения показались ему такими мелкими, эгоистическими, не стоящие и капли её страданий, что он ужаснулся всему тому, что натворил. И готов был провалиться сквозь землю от стыда и злости на самого себя. Его мучил один и то же вопрос: 'Как же ты, такой умный и дальновидный, возвышенный и гениальный, как же ты допустил всё это?!' В первую очередь, он подумал не о её физических травмах, а об изменении, которые нашёл в ней.

Хорошо, хоть он не видел, как Евгения Таганцева в задумчивости потрогала его лысеющую макушку, казалось, всё поняла и сказала:

- Вставай... вставай...

И даже потянула за подмышки. Он вскочил, красный, взволнованный и помолодевший. Его большой серый плащ, который ему совершенно не шёл, полетел на пол, туда же - шляпа и сумка.

- Пойдём! - она посторонилась с тем самым королевский поворот головы, который Анин не мог забыть. - Проходи, не стесняйся, - сказала она, ловко уклонившись от поцелуя.

Он, страшное конфузясь, сунул её букет красных роз, которые купил по дороге, и уже знал, что даже это не имеет никакого смысла, как нет никакого смысла в его бессмысленной жизни, в которой он только и делает, что барахтается от одного берега к другому.

Она, всё так же тяжело опираясь на трость и явно оберегая ногу, провела его в прекрасную, светлую, белую комнату, обставленную белой мебелью с позолотой, с большим зеркалом во всю стену; и на его молчаливый вопрос сказала:

- Она скоро будет такой же длины, как левая, и смогу ходить, не хромая.

- Я не знал, - промямлил он и поймал себя на том, что впервые за много лет говорит всерьёз, не скоморошествует, не кривляется, а как когда-то в детстве, когда дрался на переменах в школе или хулиганил дома, исключительно честно и вдумчиво.

- Всё уже позади, - сказала она, облегчая ему душу. - Я ещё сломала два рёбра и повредила позвоночник, - сообщила она почти весело, словно о каком-то другом человеке, - но с этим уже всё позади. Осталась только нога, - присела она на диван и вытянула правую ногу. Трость она отставила так, чтобы она не упала на пол.

С этого момента в нём вдруг что-то перевернулось, словно пала пелена, и кто-то далекий страшно знакомый голосом Евгении Таганцевой, позвал его: 'Павел... Павел...', хотя она, конечно, сидела напротив, и он дёрнулся, прислушался, безуспешно завертел головой, но ничего, кроме вечного городского шума, больше не услышал. И тогда ему страшно захотелось, чтобы всё это было просто сном.

- Спасибо тебе... - сказала она, глядя на него незнакомым взглядом.

- За что? - болезненно очнулся он.

- За то, что дал мне прыгнуть.

- Дал прыгнуть... - машинально повторил он, глядя перед собой ничего не видящим взглядом.

Ему сделалось физически плохо. Даже Герта Воронцова со своим гарпуном показалась ему сейчас бесконечно мелкой интриганкой.

- С глаз словно пелена спала, - сказала Евгения Таганцева, как показалось ему, целенаправленно вытягивая из него последнее хладнокровие.

- Да... - просто сказал он, прекрасно понимая, к чему она клонит.

Евгения Таганцева так засмеялась, глядя на Анина, что он сообразил: действительно, разлюбила, и, действительно, выходит замуж за врача, который отремонтировал ей ногу.

- У нас всё равно с тобой ничего не получилось бы, - посмотрела она на него и отпрянула - Анин был один обострённый, чувственный нерв.

За один этот нерв она и любила его до беспамятства, потому что только с таким нервом можно было играть так, как играл Анин. Но сейчас всего этого ей уже не нужно было, словно она жила в другом измерении.

- Почему? - упёрся Анин, не веря самому себе.

Интуиция его никогда не подводила, и в данном случае он понял, что ошибся, придя сюда, однако, не прийти не мог.

- Потому что мы разные, - из принципа растолковала она ему.

- Нет, - сказал он, всё ещё витая в розовых облаках любви. - Я бы ушёл от жены и...

- А ты на самом деле уйди, - сказала она так, как никогда не говорила с ним. - Возьми и уйди. Ты ничего не говорил мне об этом.

- И уйду! - пообещал он, как показалось ей, абсолютно бездумно. - Я бы женился на тебе! У нас была бы прекрасная семья! - наговорил он опять же в запале. - Ты бы родила мне прекрасных детей! Мы бы заботился о них!

В следующее мгновение он понял, что говорит не о том, что волновало Евгению Таганцеву, что его слова ей безразличны.

- Ты, знаешь, я за славой не гонюсь, - доходчиво сказала Евгения Таганцева. - Я села не в свои сани. Это моя сестрица, пожалуйста. И ты. Ты бежишь за призраком. Я тоже одно время жила точно так же, а теперь просто живу. Оказывается, можно просто жить.

- Вот как, - сразу поник он, - значит, ты меня бросила?..

- Да не бросила я тебя. Пойми! - наконец-то встрепенулась она, и стала чуть-чуть походить на ту, прежнюю Евгению Таганцеву, с её бессовестным взглядом; и в нём проснулась слепая надежда. - Это ты меня бросил!

- К чёрту! - вскипел он. - К чёрту! Я тебя не бросал! Мне надо было подумать! - воскликнул он, полагая, что только этим и занимался на съёмках в Крыму; и вдруг понял, что жизнь - это одна большая ловушка, чтобы ты ни делал, тебя всё равно загонят в угол. Вопрос, в какой и когда.

- Где ты был?! Где?! - неожиданно заговорила она в тон ему, и лицо её стало прекрасным, как умирающее солнце. - Я умирала одна на койке, в корсете, а ты страдал на своих съемках!

Он зарычал и заметался, как раненый зверь, от зеркала к дивану и обратно, норовя задеть её трость.

- Что?! Что мне сделать, чтобы ты простила меня?!

- Ничего, - словно очнулась она. - Приходи чаще, может, я передумаю, - и гордо отвернулась с тем королевский жестом, который действовал на Анина безотказно, как магические пасы фокусника.

Он замер посреди комнаты, словно в него попала пуля. Безнадёжность захлестнула его.

- Я будут ходить каждый день! - заверил он Евгению Таганцеву со всей страстью души, на которую был способен. - Я буду даже здесь ночевать!

- Здесь не надо, - сказала она спокойно. - Я живу с мамой, - напомнила всё тем же равнодушным голосом. - Кстати, она скоро придёт, - Евгения Таганцева демонстративно посмотрела на часы.

- Хорошо, - понял он, - я пойду. Что тебе принести? Если нужны какие-нибудь лекарства?..

- Ничего не надо. Лучше побрейся, - и она его очень удивила: неловко поднялась, сделала шаг и потрогала его трехдневную щетину с тем прежним выражением на лице, которое у неё было в начале их романа.

Это стало тем знаком, который она простилась с ним, но понял он это гораздо позже. Зато нёс этот знак долго и вспоминал его весь день и утром следующего дня и всё последующее время до самого конца.

- Я яблок принесу, - он вспомнил, что она любил именно яблоки. - Ладно? - спросил он, инстинктивно полагая, что простота в нынешней ситуации лучшее, что можно придумать.

Он так и побоялся спросить об ортопеде. Может, он просто холостой? - подумал Анин, но это поправимо.

- Ладно, - легко согласилась она и даже позволила себя поцеловать на пороге, а потом словно нарочно долго смотрела, как он спускается по мраморной лестнице, махала рукой, пока он не скрылся за поворотом.

Пронесло! - обрадовался он и вздохнул с облегчением, хотя в глубине души понимал, что надежда преждевременна и глупа, как все его планы в жизни. И всё же: господи, как я рад! - ликовал он. Если бы ты только знал! И стал строить воздушные замки, в которые неизменно поселял Евгению Таганцеву. А потом сообразил, что надо позвонить Алисе и прощупать почву на предмет развода. Он ещё не знал, как подступиться к этому вопросу. Наверняка начнутся истерики, с ужасом думал он, представляя всё, что произойдёт дальше, и что нужно набраться терпения и прожить этот отрезок жизни, чтобы потом стало легче.

- Ты дома? - спросил он, уверенный, что она только и делает, что ждёт его, разогревая борщ. - Я только что приехал, - и держал пальцы на руках и ногах скрещёнными.

К его удивлению, она ответила совсем не так, как он ожидал, и явно ничего не разогревала и не ждала его.