Михаил Белозёров – Актёрский роман (страница 53)
- Меня ещё нет, - вдруг затараторила она в трубку, что, вообще, на неё не было похоже. - Я на репетиции. Приезжай часа в три.
Да что же это такое! - удивился он. Да она меня за нос водит! - заподозрил неладное. А где борщ?
- В три?.. - переспросил удивлённо. - Хорошо, - и подумал, что ещё успеет заскочить домой и побриться. - Как дети?
- С детьми всё нормально, - затараторила она ещё пуще. - Серёжа в Сокольниках на экскурсии. Маша - дома, у неё простуда. Приезжай, но не раньше трёх.
Что с ней? - так и не раскусил он её. - Она сама на себя не похожа, потому что в абсолютно большинстве случаев примчалась бы на Балаклавский, не глядя. Даже больная приползла бы.
Базлову решил позвонить в следующую очередь. Базлов и так несчастен, снисходительно думал Анин, как может быть несчастен человек, разуверившийся в себе. Но, оказалось, что у Базлова весёлый голос.
- Старик! - закричал он. - Я рад тебя услышать! Ты где?
- Я в Москве, - озадачился Анин. - Я только что приехал.
Никогда ни перед кем, ни за что не унижайся, иначе будешь выглядеть низким человеком, сказал ему внутренний голос.
- О! - казалось, ещё пуще обрадовался Базлов. - Буду рад тебя увидеть, но не сейчас, сейчас я в банке. Давай часа в три. У меня твой аванс всё ещё лежит.
- Правильно делает! - обыграл этот момент Анин и неожиданно для самого себя подумал: 'А с чего это ты такой добренький? И почему тоже в три?'
Тогда он позвонил Маше:
- Маша, это папа. Ты заболела?
Он представил её белокожее лицо с конопушками, как у матери, и подумал в очередной раз, что слишком мало уделял внимания детям.
- Совсем немножко, папа. Я в гостях у дяди Ромы.
- У дяди Ромы? - Анин услышал, что по асфальту от изумления поскакала, как лягушка, его челюсть, если бы она была у него, конечно, вставной. - Дай ему трубку, - попросил он.
- А его нет дома. Они втроем с мамой и Сережей поехали в Сокольники на коньках кататься.
- На коньках?! В Сокольники?! - переспросил Анин, потому что уже слышал эту версию, правда, несколько в другом варианте.
- Ну да, - беспечно подтвердила дочь. - Мама сказала, что раз у нас машины нет, то дядя Рома будет нас возить. А мы с тётей Варей блины печём.
Тётя Варя - мать Базлова, вспомнил Анин, миленькая старушка с бесконечно печальными глазами из-за выходок сынка.
Ага, вон оно что, подумал он и наконец всё понял. Отныне у меня с этим человеком ничего общего нет, кроме московского воздуха, чрезвычайно зло подумал он и подался домой.
В метро забился в угол и сидел, насупившись, думая о жизни. Она представлялась ему полнейшей неразберихой и полнейшей катастрофой. Закономерный результат неудачника, корёжило его. А чего ты хотел? Вечного бескорыстия? Вечной любви? Так не бывает. Никто не обещал, что будет легко. Даже верные жёны однажды предают.
У него, правда, ещё оставался мизерный шанс вернуть Евгению Таганцеву.
***
В этот день он удержался. Не выпил ни капли, памятуя о завтрашнем приятном событии. Только пустил слюни на бутылку 'столичной', вынес её на вытянутых руках от греха подальше в кладовку и засунул на самую верхнюю полку, закрыв на всякий случай старым вэфовским приёмником с дарственной надписью от сослуживцев по театру: 'Дорогому другу Анину от друзей, которые когда-нибудь тоже покорят Москву'. Выбросить этот старый приёмник у него не поднималась рука, всё-таки память о четырёх голодных годах, когда он маялся в Москве, из года в год безуспешно поступая в театральный. И потом, когда плотина рухнула, когда понеслось и поехало, когда зазвучали литавры и отозвались барабаны, приёмник стал памятью о службе в Минусинском театре. Анин таскал приёмник с собой и за эти годы, до странности, не пропил и не потерял его.
Поздно вечером он позвонил и ни здрасте, ни полздрасте заявил:
- Я хочу развестись!
- Пожалуйста, - огорошила она его, явно крепясь, чтобы не удариться в слёзы, - пиши заявление!
- И... что так просто?.. - не поверил он, помня, что лицо у неё в обычном состоянии бледное, а волосы - тёмно-рыжие.
- Просто, - отреклась она от всех их пятнадцати лет.
- И напишу! - пригрозил он. - Завтра же!
С полчаса он потеряно ходил по квартире и твердил: 'Пала крепость, пала крепость!' Ему сделалось легче, хотя горе так и вопрошало залиться по уши, и его мысли некоторое время были заняты исключительно бутылкой водки, спрятанной за старым приёмником. Но он устоял, ибо перед его глазами стояла Евгения Таганцева с её распрекрасными карими, а главное - зовущими глазами.
Утром он вскочил рано, бодрый и ловкий, в хорошем расположении духа, думая только о ней. Помчался на Рижский ранок, где купил самую большую 'шотландку' - плетеную корзину, наполнил её тремя сортами яблок, накрыл их холщевым расписным полотенцем, приобрёл необъятный букет бордовых роз, взял такси и сквозь московскую мартовскую непогоду полетел на Котельническую набережную. Было около восьми часов утра. Анин ёрзал в нетерпении.
Консьержка запанибратски махнула ему вслед, явно намекая ещё на одну 'пятёрку', а знакомая мраморная лестница привела его к знакомой квартире.
Анин поставил корзину на пол, переложил цветы из правой руки в левую, отдышался и только собрался было позвонить, как за дверью раздались неясные голоса и она приоткрылась.
Не зная почему, а действуя чисто инстинктивно, Анин подхватил корзину и, в два прыжка взлетев на верхнюю площадку, спрятался за перилами. Два яблока вывалились из корзины и скатились по ступеням.
Двери распахнулась шире, и на пороге он увидел Таганцеву в простой ночной рубашке, целующую со стройным, высоким аккуратистом блондином. И по тому, как они это делал, с какой страстью, Анин понял, что они любовники, переживающие медовый месяц.
- Я буду в семь, - сказал стройный блондин, не без труда отрываясь от Евгении Таганцевой, и судя по всему он с удовольствием остался бы, да служба его величеству ортопедии была превыше всего.
- Я тебя жду, Миша! - сказала Таганцева, и Анин отпрянул, потому что она бросила взгляд наверх, словно зная, что он там прячется.
Аккуратист Миша пропал, дверь закрылась. А Анин ещё долго стоял в углу, переживая позор и испытывая душевное опустошение. Его словно выхолостили, скатили по социальное лестнице на самое дно жизни. Потом спустился к двери Таганцевой, считая каждый шаг за титанический труд, поставил корзину, положил сверху цветы, выдохнул, как перед прыжком с парашютом, и нажал на звонок, а сам быстро, на цыпочках, сбежал на этаж ниже, прислушался, как Таганцева открыла дверь, как после паузы позвала его, как показалось ему, тревожным голосом: 'Паша!.. Паша!..', пересилил себя и так же тихо, на цыпочках, выбежал из подъезда, сопровождаемый удивлённым взглядом консьержки, и быстрым шагом пошёл домой. Шёл и глупо оглядывался в надежде, что Евгения Таганцева всё же выбежит следом, чтобы остановить его. Но она, конечно же, не выбежала, она даже не позвонила.
Всё было кончено. Теперь я по-настоящему один, почему-то радовался он, словно только и ждал этого момента, и испытывал странное чувство отрешенности от всего мира, которого раньше никогда не испытывал и которого всегда боялся. Это чувство заключалось в коконе, который вмиг окружил его. И отныне было жутко интересно выглядывать из него наружу и хихикать. Наверно, думал Анин, это и есть то одиночество, о котором говорил Симон Арсеньевич. Анину вдруг захотелось выпить в его компании, он позвонил, но оказалось, что Симон Арсеньевич на репетиции, а освободится поздно вечером. До вечера я не дотерплю, подумал Анин, вечер - это далеко, как новый год. Набрёл на одну из тех харчевен, которые открываются ни свет ни заря для таких страждущих, как он.
Простоволосая, сонная и толстая официантка, шаркая, выплыла к нему из подсобки, и к своему ужасу он узнал в ней Таганцеву, аккуратную, прекрасную, с добрым лицом и с добрыми намерениями.
- Котя! - воскликнул он. - Что ты здесь делаешь?!
- Я вам не 'Котя', - раздражённо оборвала его официантка. - Что будете заказывать!
Анин очнулся, сконфузился и заказал отбивную с кровью и литр водки. Всё съел, всё выпил, но опьянения не наступило, адреналин не дал опьянеть.
Разочарованно вызвал такси и поехал домой. На Зацепском Валу вдруг заорал:
- Стой, друг! Стой!
Вывалился из такси едва ли не на четвереньки и долго бежал за какой-то женщиной, и только, не добежав трёх шагов, сообразил, что это не Евгения Таганцева, то есть её фигура, её волосы, даже её походка, но не она, просто очень похожая женщина. Вернулся в такси и до самого дома ехал молча, с опаской поглядывая в окно.
Правду говорила мама: 'Бывают дни похуже!' - с ожесточением думал он.
В родном гастрономе с ним тоже случилась неловкость, он назвал продавщицу Женей и долго, и путано извинялся перед её приятелем, который выскочил из подсобки, как чёрт из табакерки, и потребовал объяснений, потому что продавщицу, оказывается, действительно, звали Женей, и она втихаря, за спиной ухажёра, строила Анину глазки, потому что узнала в нём известного актёра.
Ночью проснулся, словно от толчка, и увидел в тёмном углу, в старом, продавленном кресле, Виктора Коровина, который пялился, не мигая, как сова.
- Чего вылупился?! - пробормотал Анин, поворачиваясь на другой бок, чтобы проложить сон, в котором неизменно присутствовала Евгения Таганцева, которая вела с ним душеспасительные беседы сексуальной направленности.