Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 70)
Но вот я в Москве, сижу за его столом…
Я знала, что он работал очень много, знали об этом и другие.
Но все-таки я не думала, что т а к много… Когда успевал? Ведь почти не был на творческой. Редакция, поэтические секции; в Москве — приемная комиссия и уйма молодых авторов, и здесь, и в Свердловске, которым он никогда не отказывал в помощи… Сколько рецензий написано на чужие книги и рукописи — это целый сборник статей с мыслями и заботами о нашей литературе.
В одном из ящиков письменного стола — четыре его небольшие повести. Рядом неопубликованный, неизвестный нам роман об Урале; еще роман в стихах — тысяча шестьсот строк! Разглядываю толстые тетрадки, исписанные неразборчивым бисерным почерком — их много. Перебираю машинописные страницы рукописей. Стихи, статьи, проза. И это все кроме того, сверх того, что было им напечатано при жизни. Когда успевал? Где брал силы?
Эти строки Николая Доризо, посвященные другой женщине, другой вдове, в полной мере относятся и к Нине Протолеоновне Мурзиди. С великим уважением и пониманием относясь к нелегкому писательскому труду, она всю жизнь, как могла, оберегала мужа от житейских забот. Благодаря ее памяти, ее любви и стараниям до сих пор, спустя полтора десятилетия после смерти поэта, появляются в печати неизвестные нам стихи Константина Мурзиди. Это она, с лупой, разбирает долгими вечерами бисерные строки, перепечатывает на машинке, показывает друзьям-поэтам.
Книжка «Последняя затесь», любовно составленная Ниной Протолеоновной и поэтом Марком Лисянским, вобрала в себя много нового, неизвестного. Уже после смерти Константина Гавриловича вышла им еще подготовленная повесть «Земля первой любви».
А сколько было задумано! Вижу отдельным пакетом перевязанные листы, записные книжки, какие-то брошюрки — хотел писать продолжение повести «Минувшим летом» (северодвинские зарисовки, которые мне тоже очень нравятся). А это что? Потемневшие уже, скрепленные вырезки из газет шестидесятых годов и в заголовках всюду «Лес…», «Лесная…», «О лесе…». Заботился и этим, хотел писать…
Есть в просторном столе ящик, который Нина Протолеоновна еще не открывала («Боюсь!..») — там письма. Прочитанные, подобранные: его письмо — ответ Нины на него. Письмо — ответ…
— Напишу, Нинушка, роман о любви.
И все это не пустые обещания — так, к слову, — не просто задумки, пришедшие в голову на досуге, — это уже заготовки, работа, работа…
Думаю: как же случилось, что так немыслимо много написано и, похоже, так и не предложено никуда в свое время?
Ответ близко, до него не нужно докапываться — на столе передо мной листы, на них густо перечеркнутые строки и сверху — бисером — новые, совсем другие… На всем написанном должен был еще остановиться взыскательный, требовательный взгляд автора. Вот тут-то, наверно, и не хватало двадцати четырех часов в сутки, потому что ум и сердце подбрасывали новое, трепетное, главное, и надо было принять это и нанести на белый, никогда не сходящий со стола лист бумаги.
Письменный стол Константина Мурзиди остается рабочим. Будто встал поэт и вышел перекусить, отдохнуть минутку. Все на столе так, как он оставил… Справа — его пишущая машинка. Она не перестает трудиться.
А из маленькой светлой рамки смотрит на меня совсем необыкновенный, не очень знакомый мне Константин Мурзиди. Трудно описать выражение его лица. Тут все — и мурзидиевская ирония, и затаившаяся печаль (был уже нездоров), не то улыбка, не то гримаса, а в ней что-то и снисходительное, и беспомощное…
Это дочь сфотографировала отца. А он, видимо, не хотел — он работал.
Вот одно из множества стихотворений, оставленных для нас поэтом в письменном столе:
М. Найдич
ПРАВОФЛАНГОВЫЙ
© «Урал», 1975.
Как-то в один из своих приездов в Свердловск Павел Григорьевич Антокольский, находясь в настроении добром и улыбчивом, рассказывал, что, прочитав книгу одного известного поэта, незнакомого, однако, визуально, он представил его внешне таким-то и таким-то.
— А когда мне стали попадаться в журналах стихи за подписью Мурзиди, — добавил он, чуть наклонясь к Константину Гавриловичу, но не снижая голоса, — мне подумалось, что их автор этакий рафинированный интеллигент… с бородкой…
В те годы, надо сказать, редко кто из мужчин отваживался отращивать сие украшение: до «новаторства» дело еще не дошло, борода считалась пережитком.
Поглаживая свой гладко выбритый, начинающий полнеть подбородок, Мурзиди, почему-то смутившись, ответил Антокольскому:
— Что же, вам в-виднее.
Помню, слова Павла Григорьевича меня удивили. И в то же время в них был какой-то толчок, приглашение подумать. Мурзиди общепризнанно считался певцом индустриального Урала, всецело подчинявшим свое перо рабочей теме. Оно-то так. Но менее всего походил он на простецкого рубаху-парня, всем своим видом говорящего: «Мы — работяги!» (Дескать, мы единственные!) И много в нем действительно было интеллигентного… Сходились ли тут концы с концами? Еще тогда захотелось мысленно окинуть жизненный, творческий путь писателя…
Землей его первой любви было Причерноморье со всеми его красками, запахами, темпераментным многоголосьем юга; там, в Новороссийске, он опубликовал первое стихотворение. Вскоре 18-летнего юношу властно потянули к себе суровые, но романтические зарницы пятилетки. Он душой почувствовал, где передний край, и тогда же, в 1932 году, приехал в Магнитогорск, побратавшись навеки со славным рабочим краем.
Магнитогорск встретил начинающего поэта и журналиста Костю Мурзиди грохотом работ, шумом, подчас неразберихой, сквозь которые явственно прорисовывалось богатство людских характеров. Эпитет «творческий» по отношению к слову «труд» — стал для него с того времени не механическим, не бездоказательно-поверхностным, а глубинным, корневым. Он выражал суть нового мира.
Там подружился Мурзиди с Ярославом Смеляковым, с поэтами-уральцами Борисом Ручьевым, Николаем Куштумом. С последним его связали приятельские отношения на долгие годы. Мурзиди, для которого слово никогда не становилось предметом жонглирования, любил Куштума за искренность, чистоту речи. Но это разные поэты. И они не просто дружили, а порою, в чем-то споря, как бы дополняли друг друга.
Первая книжка Константина Мурзиди вышла за три года до начала войны. Если говорить о лучших вещах того периода, легко заметить индивидуальность авторского почерка. Достаточно вспомнить стихотворение «Письмо».
Еще три десятилетия назад Михаил Аркадьевич Светлов, цитируя «Письмо», заявил:
«Очень трудно определить качество настоящего стихотворения. Поэт, мне кажется, определяет поэта по чувству зависти — почему не я написал это стихотворение? Я завидую Константину Мурзиди».
Да, так сказал тогда Светлов в «Литературной газете». Разумеется, здесь и полемическая запальчивость, да и сама «зависть» — особого рода: зависть не чиновника, а лирика.
Сегодня хочется вернуться к этому произведению не для того, чтобы напомнить об авторитетном высказывании, хотя и оно, на мой взгляд, не лишнее. Прежде всего хочется немного ввести читателя в лабораторию поэта, в его мастерскую. Ведь на этом давнем стихотворении видно, как Мурзиди умел разрабатывать лирическую тему — умел анализировать и описывать движение души человека. Здесь и чуткость, и тонкость письма. И целая гамма чувств и мыслей, со всей щедрой окраской и богатыми нюансами. И еще одно, чрезвычайно важное: понимание того, что даже самая интересная, острая мысль хороша в лирике лишь в том случае, когда взлетает на высокой волне эмоций. Двуединый сплав мысли и чувства, своеобразная вольтова дуга — только так!
…Месяцы, годы кропотливой профессиональной работы в литературе. Лирика, первые поэмы, проба пера в прозаических жанрах: роман, очерки, рассказы. В Свердловске и в Москве выходит книга за книгой. Вот уже кого нельзя было назвать литературным прогульщиком! В военные и послевоенные годы К. Мурзиди безусловно был правофланговым в уральской поэзии.
Тему труда, родного края Мурзиди никогда не заземлял, не ограничивал искусственно. Наоборот, он всячески выводил свои «чисто уральские» стихи на оперативный простор — и они звучали широко, дышали полной грудью, ничуть не стесняясь географических рамок, а как бы гордясь ими.
Вы заметили эту особенность уральского апреля? Какое обилие солнечных дней! Это потом, в мае, и снежок может повалить, и резкий, холодный ветер ударить. В апреле же чаще всего теплынь, благодать. Сидим мы в один из таких дней за столиком, на Пушкинской, в старом писательском доме, в создании которого принимал участие еще Борис Горбатов. Сидим и читаем стихи. Точнее, мы с Мурзиди слушаем, а читает один молодой актер. Тут и вещи раннего Тихонова, и Виссариона Саянова, и Николая Панова (подписанные еще псевдонимом Д. Туманный).