Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 69)
Но Костя был всегда рядом. К нему бежала я с письмом от Бориса, ему рассказывала о своей работе, о том, как быстрее всех сумела зарядить и разрядить пистолет во время учебы.
С большим интересом и любопытством смотрел на меня тогда Костя. Слушал не перебивая, а потом еще и вопросы задавал, хотел знать малейшие подробности о моей новой работе. Думаю, с трудом мог он представить меня в тулупе, в огромных валенках, а главное — с винтовкой, ночью, на морозе! Знаю, что в Союзе он шутил:
— Боюсь ходить по Красному переулку мимо завода. Вдруг да Женя Долинова пульнет в меня из-под ворот!
Раза два мы вместе с Ниной ездили на толкучку. Работая учительницей и завучем, она ухитрялась ночами шить и вышивать кофточки — руки у нее золотые. И вот она меняла на хлеб такую кофточку, а я полпачки ароматного табака «Ява», присланного Борисом вместе с поломанными печенинками, сухариками и кусочками сахара-рафинада.
Борис стал вместе с письмами присылать листовки, которые выпускала помимо газеты их фронтовая редакция. Листовки выходили одна за другой.
«Через пять часов здесь должен пройти первый поезд!»
И назывались имена тех, кто, не жалея сил, бьется за это, восстанавливает разрушенный немцами мост.
«Через четыре часа здесь должен пройти первый поезд!»
И снова о тех, кто, не думая о своей жизни, работает без сна и покоя.
Кажется, была или уж о том рассказал, вернувшись (очень больным…), Борис, и листовка, полная ликования:
«Точно по намеченному графику здесь прошел первый поезд! Ура!»
Мы подолгу рассматривали с Костей эти листы, пахнувшие родной нам типографской краской. И говорили-говорили о Борисе и Саше Савчуке, старались представить — как они там? И Костя читал мне свои еще «горячие» стихи о войне и об Урале, где куется победа над врагом. Стихи эти сейчас не помню, но знаю, что в областной газете и в «Путевке» они печатались очень часто. Номера «Уральского рабочего» то и дело выходили под боевыми, горячими, энергичными «шапками» Константина Мурзиди, в которых он славил труд уральцев, призывал их к новым подвигам во имя победы.
1945 год. Эту дату не забудешь. Уже нет войны, нет Бори, нет Саши Савчука, Славы Занадворова и многих-многих других… Теперь уже я работаю в дорожной газете «Путевка». Пришла сюда в конце 1944 года, после того, как ушел из нее тяжело больной Борис. Костя расстался с газетой раньше. Теперь он только на «творческой», за тем своим столом (но еще без того шкафа)…
В этом году я узнала многих писателей — Ликстанова, Маркову, Хазановича. Снова встретилась с Николаем Куштумом, с милым Андреем Степановичем Ладейщиковым (очень любившим Бориса, а уж заодно и меня).
Я читала в Союзе писателей несколько глав из Бориной повести «Дружба». Сам он лежал дома с высокой температурой. Я не могла записывать все то доброе, что говорили товарищи о немногих, но таких светлых, наполненных любовью к людям и жизни страницах. Записи делал Константин Мурзиди.
Потом мы вместе рассказывали Борису, как прошло обсуждение.
Я помню — почти все писатели пришли в сентябре сорок пятого в Дом культуры железнодорожников проводить Борю. Стояли в почетном карауле.
Еще Боря не раз советовал, чтобы я попробовала писать стихи для детей. За ним это же стал упорно твердить Костя — он читал то, что было напечатано у меня в газете «Всходы коммуны». И я пыталась, но после смерти Бори все отошло куда-то. Росла Танечка, болела мама, да и работа в «Путевке» забирала все мысли и время.
Но вот пришел 1947 год — он тоже останется в памяти. В январе я неожиданно для себя написала сразу шесть стихотворений, а в декабре в Свердловском издательстве вышла моя первая книжка «Узелок», в которую вошли уже одиннадцать стихов.
Помню обсуждение под буревестником моей рукописи. Помню искреннее недоумение Андрея Степановича Ладейщикова: «Да как же так? Я давно знаком с Женей, но не знал, что она пишет стихи. И скажи, пожалуйста, Женя, я не понял: где нужно было завязать узелок — на ниточке или на платочке?» (это он о стихотворении «Узелок», давшем название сборничку).
Когда книжка вышла, я подарила ее Андрею Степановичу с такой надписью:
И помню лицо Кости Мурзиди на том, моем первом обсуждении: довольное, светлое. Будто это ему сказали сейчас слова напутствия поэты Елена Хоринская, Ефим Ружанский, Коля Куштум, Белла Дижур…
Он всегда умел радоваться успехам других.
А в моем случае… Я даже не знаю, когда бы это все было, если бы не Константин Мурзиди. Тогда, в январе, я залпом прочитала ему по телефону свои стихи. Он не говорил долго, просил ждать звонка. И вскоре позвонил:
— Сейчас же иди в издательство к Клавдии Васильевне Рождественской. Она ждет тебя.
И все пошло так стремительно, что в это трудно поверить. Клавдия Васильевна прочитала стихи и тут же позвонила кому-то. Вскоре пришла женщина, розовощекая, голубоглазая, веселая, — художница Екатерина Владимировна Гилева (впоследствии она иллюстрировала подряд несколько моих книжек). А я вернулась к себе в редакцию с договором в руках. Радости не было. Были недоумение и страх: а вдруг больше не напишу ни строчки?
В декабре, когда книжка вышла, мы с Костей, как экскурсанты, ходили по нашему магазину № 5 и разглядывали все, что так волшебно появилось в витринах буквально за одну ночь — масло, сахар, колбаса… Без карточек!
Денег у нас еще не было, мы получим их завтра (у Кости тоже вышла книжка), получим в десять раз меньше (объявлена денежная реформа), но какое счастье, как много всего! («Мама, когда кончится война, мы купим с тобой вон те конфетки?») Приведу завтра сюда Танечку, пусть сама выберет все, что захочет. Накормлю их с мамой вкусно, досыта!
«Моя подружка» — Костя Мурзиди, видя такое ликование, радовался не меньше меня:
— А кто т-тебя, дурочку, надоумил? — широко улыбаясь, потрясал он надо мной указательным пальцем…
Пораженная, думаю сейчас: разница-то в годах у нас совсем небольшая. Как же получилось, что он был чуть не отцом родным!
— Костик всегда выглядел на 7—8 лет старше своего возраста, — сказала мне Нина.
Да, наверное, особенно когда пополнел. Это — внешне. А душа внутри жила отдельной жизнью, и иногда прорывалось наружу совсем юное, мальчишеское. Ведь было же: вызванный мной раным-рано по телефону известный уральский поэт Константин Мурзиди спешил в скверик к управлению дороги, а я нетерпеливо следила, как он, прихрамывая, переходит через трамвайные рельсы — я еле дождалась утра, мне необходимо было немедленно, сию секунду сообщить ему свои «секреты»…
Однажды я плакала у него дома до тех пор, пока не кончились слезы. А он только гладил меня по голове, не говоря ни слова… По дикому, страшному недоразумению я пять дней ехала из Фрунзе с сознанием, что или мамы, или Танечки у меня больше нет. Я еле дотащилась с вокзала к Косте.
— Женя, ты из отпуска или ты из больницы?.. Узнал, в чем дело, — и тут же:
— Женя, Женя! Танечка только что прибегала ко мне за ключом. Они сегодня благополучно приехали с бабушкой домой!..
И дал мне выплакаться.
Спасибо ему за эту дружбу. Спасибо Нине. Она так все правильно понимала: «Костик, к тебе Женя!»
На моем первом «Узелке» я написала ему не очень хорошие стихи, гораздо лучше должна я была написать своему другу, такому заботливому и верному. Извиняет лишь экспромтность моих тогдашних надписей.
Увы! Он не научил меня работать так много, как работал сам. Этому не научишь. Но верность нашей дружбе, проверенной войной, окрашенной еще и светлым присутствием Бори, я сохраню до конца.
На этом хотела закончить свои воспоминания.