Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 68)
Урал и война! Буквально «спеклись» в поэзии Мурзиди две эти темы:
Не буду цитировать, это можно делать до бесконечности — передо мной сборники стихов Мурзиди. И когда я перечитала их, снова удивилась, вспомнив: ведь он по рождению не уралец! Но именно он, приехавший на Урал с берегов Черного моря, с такой любовью, так преданно и достойно воспел наш рабочий край — его мастеровых людей, богатства, природу, его доброту и силу.
Я не считаю, что должна в этих воспоминаниях заниматься разбором творчества Мурзиди, давать свои оценки — это еще в военные и послевоенные годы сделали такие литераторы, как Михаил Светлов, Илья Сельвинский и многие другие. Они по достоинству оценили поэзию Константина Мурзиди и сказали об этом, не боясь высоких слов. И вот что интересно: мы благодарны Константину Гавриловичу за преданность уральской теме, а Михаил Светлов считал, что голос Мурзиди может и должен звучать шире (что и свершилось позднее). В рецензии Светлова была высказана такая мысль (я не цитирую, а лишь пересказываю ее): надо бы выдающимся поэтам нашей страны потесниться и поставить в ряд с собой поэта Константина Мурзиди.
Это Костя Мурзиди в конце тридцатых годов устроил моего жениха Бориса Долинова в железнодорожную газету «Путевка», где работал сам сначала корреспондентом, затем ответственным секретарем. (Такой же путь пройдет здесь и Борис.)
Удивляюсь и завидую людям, которым стоит прищуриться и, пожалуйста! — всплывает у них в памяти любая дата, а с ней и событие, порой вовсе не выдающееся. А мне, чтобы вспомнить, когда что произошло, нужны обстоятельства и довольно яркие.
…1 июня 1938 года я приехала со своего Уралмаша к управлению дороги, чтобы идти с Борей в загс. Он спустился ко мне по широким серым ступеням, на ходу спрашивая, не забыла ли я паспорт.
Я забыла его…
Минут через двадцать Боря, Костя и я сидели и обедали в управленческой столовой. Боже мой, с чем только не срифмовал меня Мурзиди в этот злополучный день! Уже заговорит о другом, но стоит его веселым глазам наткнуться на меня — палец вверх и — пошли рифмы на «паспорт», на «загс», на «Евгению», на «невесту»…
…А домой к Константину Мурзиди я впервые пришла с Борей летом 1939 года. Обстоятельство, чтобы точно запомнить это, было существенным — мы с Борисом ждали Танечку. («Танечку!» — хором заказал мне дружный коллектив областной пионерской газеты «Всходы коммуны», куда я только что поступила литсотрудником.)
— Вот и гости, Нинушка!
Из маленькой кухоньки коммунальной квартиры вышла цветущая голубоглазая женщина. Приветливо поздоровавшись, пригласила нас в комнату, а сама с полотенцем на плече — снова в кухню: мы были гости званые, хозяйка готовилась принять нас.
Как уютно, как хорошо было в комнате! Этажерка сплошь забита книгами. Довольно высокий и широкий столбик из них, укутанный в газеты, прикрытый вышитой белой салфеткой, выполнял роль тумбочки возле детской кроватки — на нем стояла лампа-ночник. Чтобы было просторнее, все лишние (да и не только лишние) вещи хранились в чемоданах, а чемоданы — один на другом, а на них белоснежная строченая скатерть — составляли туалетный столик с зеркалом, с пудрой, духами. Нинин. (Мы сразу стали звать ее так.)
Пока она заканчивала в кухне с обедом (оттуда уже неслись невероятно вкусные запахи), Костя показывал нам свой стол, недавно купленный Ниной на толкучке.
Очень хороший стол! Не старый еще, обтянутый темным, не так уж сильно стершимся дерматином. С выдвижным ящиком, в котором Костя уже разложил папки со стихами и бумагой. Возле стены на столешнице плотным рядочком встали книжки, самые нужные для работы. Протянуть руку — и тут они. Слева в высокой баночке — остро наточенные цветные и простые карандаши. Чернильный прибор из уральского серого камня. И лампа с абажуром, подаренная коллективом редакции.
Костя зажег ее, чтобы мы лучше видели, какой это замечательный стол. Это все равно, что вторая комната. Это, считайте, кабинет. Костя теперь сидит и пишет стихи до глубокой ночи. И никому не мешает, потому что и лампа очень удачная — свет круглым пятном падает только на бумагу — вот, посмотрите.
Костя садится, показывает, как отлично обстоят теперь у него дела с работой (раньше он писал на том, из чемоданов). И мы с Борей тоже поочередно сидим за Костиным столом и вслух мечтаем, что и у нас когда-нибудь будет такой же. И еще, первым делом, купим книжный шкаф.
О шкафе мечтает и Костя, он безуспешно ищет глазами местечко для него.
— Ничего, найдется, — сам же и говорит бодро, — был бы шкаф, а место для него всегда найдется.
Опять забегая вперед, скажу: первый книжный шкаф появился у поэта Константина Мурзиди много лет спустя, когда ему «вырешили» вторую комнату в той же коммунальной квартире.
Боря уже не видел шкафа, а я знаю про него все, и даже больше, чем знал Костя.
…На железной дороге для этого шкафа был выписан материал. В Костином дворе (давно уже моем) в подвале магазина № 5 (по улице Челюскинцев, наискосок от управления дороги) эти доски, с разрешения сторожа, сохли. Костя часто ходил в подвал, переворачивал их, ощупывал нетерпеливо, потому что уже нашелся мастер, который будет делать из них шкаф (тот самый человек, что смастерил превосходные шкафы для Свердлгиза).
Шкаф сделали. Там же, в подвале. С разрешения сторожа. Два метра в высоту и еще больше в длину (я-то знаю!). Три дверцы вверху из мелких стекол в округлых деревянных рамочках — раздвигаются, заходят одна за другую. Нижние — фанерные, тоже «ходят» в узких пазах. И полки глубокие, несгибаемые — для книг в два ряда.
Старожилы двора, возможно, помнят, как тащили шкаф из подвала к подъезду (помощников оказалось сколько угодно!), как вдруг поняли — подъезд мал, узок! И хотя шкаф состоял из двух частей, как только ухитрились повернуть его на такой лестничной площадке и — уж вовсе невероятно — втиснуть в маленький коридорчик, а потом и в дверь Костиной комнаты, чудесно и мгновенно превратившейся (так ненадолго!..) в его кабинет.
В 1951 году Константин Мурзиди уехал в Москву, через два года туда же перебралась семья (Нина и две дочки — Светлана и Виктория), а в квартире, вернее в двух комнатах Мурзиди, поселилась Ольга Ивановна Маркова. Шкаф остался у нее. Служил ей долго и верно, с трудом «переехал» с ней сначала на одну, потом на другую квартиру — на главную линию нашего Свердловска — улицу Ленина. Но пришло время, и оттуда он вернулся на свою родину, в тот же двор, только в другой, мой, дом, на пятый этаж.
Об этом Костя знал и улыбался чуть грустно, оглядывая свои полные книг московские шкафы, свой обширный, вместительный, с ящиками и тумбами письменный стол. Роскошь не пришла к Константину Мурзиди — ни он, ни жена его Нина Протолеоновна никогда и не стремились к ней. Те же простенькие вещи, купленные еще в Свердловске — круглый обеденный стол, наивный светлый буфетик с толстыми стеклышками. Вот только пианино (для дочек), шкафы и стол.
— И так уж думал — что не смогу работать, — признался мне однажды Константин Гаврилович. — Хоть ставь чемодан на чемодан, как когда-то в Свердловске, закрывай их газетой и пиши…
Недавно шкаф «стал жить» у Елены Евгеньевны Хоринской (об этом уже не расскажешь Косте). Муж ее бережно перестроил его, заново почистил, покрыл лаком и — не нарадуется Елена Евгеньевна крепости, надежности полок старого шкафа. Но дело, конечно же, не в этом. Просто мы помним: он — Костин. И не хотим, чтобы попадал в чужие руки…
Как далеко ушла я от того вкусного обеда, которым угощала нас с Борей отличная хозяйка Нина Мурзиди летом 1939 года. У нее милая привычка хвалить то, чем угощает:
— Ешьте, ребята, этот салат, он очень вкусный!
— Женя, Боря, положите себе рыбки — она просто замечательная!
И голос у Нины таинственный, заговорщицкий, переходящий почти на шепот — будто спит кто-то в комнате. И сейчас такой же. И я думаю это оттого, что всю жизнь она оберегала Костю, боялась помешать ему — он сидел над своими стихами всегда где-то рядом с ней. В Москве вторую комнату заняли подрастающие девочки, кабинета как такового у Кости опять не было.
А в тот далекий летний день он ни с чем не «рифмовал» меня, но часто поглядывал с ласковым удивлением. Налив вина, чокнулся с Ниной и Борей, а мне сказал, улыбаясь:
— За Танечку!
Война. Боря с Сашей Савчуком добровольцами ушли на фронт. Теперь они военные журналисты. Газета «Всходы коммуны» закрылась из-за нехватки бумаги. Костя пытается устроить меня в «Путевку», но места пока нет. Я нахожу работу в ближнем проулке на одном из эвакуированных заводов. Работаю в охране по шестнадцать часов в сутки: два часа на морозе с винтовкой за плечом, два часа отдыха в комендантской. Кормят хорошо (по тому времени). В кулечках уношу все, что можно, Танечке — она в интернатном садике. Погиб на войне мой брат Виктор, заболевает мама, тяжко пережившая эту утрату.
В Союз писателей не хожу, в военный период он почти не существовал для меня.