Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 67)
— Я оптимист!..
И тут же, словно бы спохватившись, не слишком ли он таким утверждением возвышает себя передо мною, добавлял поспешно:
— И ты тоже оптимист!..
Не относя себя по многим пунктам к этой счастливой категории людей, я, не желая его разочаровывать, не возражал.
До слепоты он не дожил. Новый, более жестокий недуг свел его в могилу.
Остались созданные им книги. Осталась добрая память о нем. Живут и отредактированные им книги других поэтов, так или иначе испытавших на себе его положительное влияние, — Михаила Пилипенко, Льва Сорокина, Юрия Трифонова, Михаила Найдича, Бориса Марьева. Отредактировал он и четыре моих сборника.
В определенной степени увенчалась успехом и его забота о том, чтобы к древу свердловской поэзии привить песенность. Собственно поэтов-песенников в Свердловске оказалось немного. Но, безусловно, на творчестве крупнейшего из них — Михаила Пилипенко — сказались благотворным образом какие-то стороны куштумовского дарования. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить песню Н. Куштума «Дружки-товарищи» и лучшую песню М. Пилипенко «Уральская рябинушка».
У Н. Куштума:
Можно продолжать словами М. Пилипенко:
У Н. Куштума:
У М. Пилипенко:
Очевидно интонационное сходство да и словарное легко прослеживается, хотя о каком-либо заимствовании не может быть речи.
Жаль, разумеется, что у самого Николая Куштума не появилось песни, которую окрылил бы счастливой музыкой талантливый композитор, песни, широко распетой и получившей надлежащее признание. В этом тоже, наверно, была одна из причин его грусти. Но что делать! В каждой области творчества есть, вероятно, художники, которые старательно торят дорогу, чтобы дальше ушли другие. И звучат в памяти строки Куштума:
Я уже говорил о том, что в последние годы он был больше редактором, чем поэтом. Заботился больше не о том, чтобы самому накопить стихов на новую книгу, а о том, чтобы книга товарища вышла в свет более отделанной и удачной. Так же тщательно, как выписывал каждую букву, отбирал Куштум и стихи из рукописей молодых стихотворцев для будущих сборников.
Бывало, увидишь в окно: шагает от трамвайной остановки короткими, неспешными шагами знакомый немолодой человек в темно-зеленой фетровой шляпе. Под локтем — аккуратно завязанная папка. В ней — твоя рукопись с его, редакторскими, замечаниями. Ты еще не знаешь их — и на душе немножко тревожно. Будет разговор, обсуждение, временами перерастающее в спор. Но ты веришь в добрую волю твоего редактора. И надеешься, что в светлой папке, таинственным корабликом плывущей в толпе прохожих, — твоя будущая книжка. Твой завтрашний день.
Е. Долинова
«ВСЕ ХОРОШЕЕ ВАМ ОСТАВЛЯЮ»
Имя его я слышала от Бориса Долинова еще задолго до того, как сама познакомилась с этим интересным, ставшим таким близким мне человеком. «Костя сказал…», «Костя посоветовал…», «Костя написал…» — и столько уважения, сердечной симпатии вкладывал Борис в это имя, что я заочно уже любила Константина Мурзиди и гордилась, что у моего будущего мужа такой хороший, умный, талантливый друг.
Сам человек творческий, Борис посещал секцию поэзии при Союзе писателей. Вот и я пришла с ним однажды в небольшую комнату, под потолком которой парил на распахнутых крыльях выточенный из дерева буревестник. И думать не думалось мне тогда, что эта комната, эта птица, а главное люди, с которыми я здесь познакомилась, и — уже вовсе невероятно — сама профессия писателя станут моими. Тогда, восхищенная всем, что слышала и видела, я думала только о том, чтобы побывать тут еще…
Николай Куштум вел секцию поэзии весело, остроумная шутка то и дело взлетала над длинным овальным столом, ее тут же подхватывали другие — Елена Хоринская (теперь все знают, как любит она острое словцо), Лев Хвостенко, Слава Занадворов. Я радовалась, что и застенчивые, несмелые реплики моего Бориса вызывали одобрение.
Но главным заводилой был все-таки Константин Мурзиди. Так вот он каков этот Костя, Борин друг!
Невысокий, щуплый, с косой прядкой темных волос на лбу. От худощавости лица крупными кажутся нос, рот, глаза (и правда, что-то от греков в его облике). Сидит, внимательно слушает читающего стихи автора, делает на листке пометки — карандаш в левой руке. Глаза широко открыты, серьезны, внимательны…
И вдруг дрогнет что-то в зрачках, в самой глубине их. И начнет шириться, разгораться… Губы еще не участвуют в этом, будто упорствуют, но, повинуясь требовательному сигналу, начинают «разъезжаться»… Вот приподнимается рука, на кисти выразительно отделяется указательный палец (сейчас что-то будет, мы уже знаем!). Губы вытягиваются, чтобы выпалить это родившееся «что-то», но… какая-то чертова согласная (он заикался, иногда сильно) опять мешает, заставляет губы бороться с ней. В глазах на миг угасает то, искристое, они почти сердиты… Но вот указательный палец крепко прижимается к другим, короткий взмах кулаком, и мы хохочем над очередным каламбуром Мурзиди! И сам он, довольный, ухмыляется, подолгу задерживая на каждом веселый взгляд, будто спрашивая: каково?
И так не один раз за вечер — на секции ли, на собрании ли…
Надеюсь, не подумают, что на тех далеких уже обсуждениях стоял сплошной хохот. Можно взять список членов Союза писателей нашего Свердловского отделения, более давний, конечно (сколько имен уже помечено в нем грустными крыжиками…), и будет ясно, что все мы прошли через эти собрания, обсуждения, и каждый из нас вспомнит, какими деловыми, щедрыми, заинтересованными были советы и наставления старших, опытных товарищей. И все мы разделимся (в какой-то мере) на учеников Константина Мурзиди, Ольги Марковой, Николая Куштума…
Нет, никогда не мешала творческой учебе, творческому труду остроумная шутка на наших писательских «четвергах». Вспомним добрым словом еще двух наших милых юмористов — Ефима Ружанского, Юрия Хазановича. И тут же отметим, как многим помогли они найти себя в» нелегком писательском деле.
И Константин Мурзиди вовсе не был добреньким весельчаком. Многим запомнились его нелицеприятные выступления, резкие высказывания. Не было пощады графоманам. Но зато уж если заметит Мурзиди хоть крупицу «божьего дара» в человеке — будет биться над этим начинающим, поможет освободиться от груза ненужного, несвоего и выведет его «в люди», если, конечно, не ошибется в нем, если человек окажется достаточно одаренным и трудолюбивым.
И экспромты Мурзиди были не только добродушными, но и едкими, жалящими. Бывало и так: если уж подвернулись удачная мысль и рифма — не мог он удержаться даже в драматических ситуациях. А что делать? Буквально одолевали каламбуры, остроты этого человека.
Забегая вперед, скажу — очень аккуратный во всем, оставивший после себя много ненапечатанного при жизни, он, к сожалению, не записывал свои щедро раздариваемые по любому поводу экспромты. Они живут сейчас в памяти каждого из нас порознь, известные одному и порой неведомые другому. Я знаю еще такое: «Одного Мурзиди ум заменил президиум». А в памяти, однако, прежде всего — глаза Константина Гавриловича, а в них — зарождение шутки. Сколько же их было, этих острот! Как жаль, что от них осталось лишь ощущение готовности (в любой момент, при любых обстоятельствах!) принять, оценить шутку и ответить на нее мгновенно, легко.
Константин Мурзиди одарил меня щедрой дружбой. И в этих воспоминаниях прежде всего хочется рассказать о нем как о человеке — трудолюбивом, отзывчивом, всегда проявляющем интерес к другому человеку.
И все-таки сначала немного о его творчестве.
Я всегда с уважением относилась к поэзии Константина Гавриловича — за ее добротность, целеустремленность, простоту. Никакой «зауми». Все на зримых деталях. Прочтите его «Письмо». Стихотворение даже трудно цитировать, оно прямо литое. Все там точно, как отрублено, на одном дыхании.
Люблю лирику Мурзиди — простую, трепетную, целомудренную. О женщине и матери там — с низким поклоном и удивлением.
А как рассказано о матери, бегущей по полю с мертвым ребенком на руках и вдруг увидевшей другого маленького, который плакал, «прижавшись к матери убитой…»