Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 58)

Мариэтта Сергеевна Шагинян подарила свою фотографию с такой надписью:

«Дорогой Нине Аркадьевне Поповой, талантливой писательнице, человеку с будущим. Только работайте, работайте, и еще раз работайте — это главное.

Многие в нашем краю, особенно в Свердловске, знали Нину Аркадьевну, и каждому она запомнилась по-своему. Одни помнят ее молодой, цветущей, жизнерадостной, другие — пожилой, усталой, но всегда собранной, всегда уважительной и доброжелательной к людям, с живым выражением лица и доброй лукавинкой в глазах.

Всю жизнь работала она с молодыми. Не один из ныне известных писателей приходил к ней с первой своей рукописью. Она умела радоваться успехам и радостям других. Но бывали и просчеты: именно к ней пришел впервые один писатель, издавший потом множество толстых романов, в которых грешил против исторической правды. О нем Нина Аркадьевна говорила: «Мой грех…»

Помнят и Попову — общественного деятеля, члена редколлегии журнала «Урал», делегата нескольких писательских съездов, заместителя председателя областного комитета защиты мира, многолетнего руководителя свердловских писателей, помнят справедливой, подтянутой, требовательной к себе и другим, необычайно аккуратной и в большом, и в малом, глубоко принципиальной. Да, при всей своей доброте и мягкости она была глубоко принципиальна.

…Один писатель совершил скверный поступок. Должно было разбираться его персональное дело. Решил он «разжалобить старушку» и послал к Нине Аркадьевне жену, которой надлежало убедить, что муж ее не виноват, что его просто, как говорят, черт попутал. Жена старательно выполнила поручение, но — бесполезно: «добрая старушка» превратилась в кремень. Даже слезы не помогли. Тогда явился сам виновник событий. Но и этот разговор ничего не дал. Он попытался что-то кричать. Обе кошки Нины Аркадьевны с любопытством выглянули из другой комнаты, подошли к хозяйке и настороженно остановились. Тогда не нашедший поддержки литератор угрожающе крикнул:

— Одну старуху тоже… кошки съели!

И ушел, хлопнув дверью.

Потом мы долго смеялись, и Н. А. приговаривала свое излюбленное:

— Хорошо, ей-богу!

А вот другой случай ее страшно огорчил.

Молодой способный автор, которого она очень любила, написал вдруг неудачный рассказ. Было решено говорить о нем с высокой трибуны. И говорить нужно было именно ей, председателю. Помню, каким тяжелым был для нее этот разговор. Но она все равно выступила, потому что считала это своим долгом. А молодой писатель ужасно обиделся, пожаловался на нее их общим московским друзьям, дорогим для Н. А. И те сказали при первой же встрече:

— Что же вы, Нина Аркадьевна, человека обижаете!

Больше Н. А. не бывала в этом милом для нее гостеприимном доме. Она была очень обидчива, очень ранима.

И обидчивость, и ранимость Нины Аркадьевны вполне понятны: слишком больно била ее жизнь… И здесь нельзя не сказать о ее дочери.

Эмма была очень способной, блестяще училась. Девочкой-школьницей принесла мне в Дом художественного воспитания свои стихи, которые сразу можно было печатать. Они публиковались в газете «Всходы коммуны», премировались на конкурсах у нас и в Москве. Цикл стихов о героях гражданской войны опубликован в первой книге «Урал — земля золотая».

В декабре 1955 года у Эммы вышла книжка рассказов «Живое зеркало». А через полгода она ушла из жизни…

Вскоре умерла и Надежда Михайловна — мать писательницы.

И осталась Нина Аркадьевна одна, с подлинным мужеством перенося и одиночество, и болезни и продолжая жить для людей. Жила у нее и вела хозяйство женщина из Красной Слободы, она же ухаживала за Ниной Аркадьевной во время болезни, сначала дома, потом в больнице.

Может, кто-то, читая это, представит Нину Аркадьевну одну в огромной пустой квартире. Нет. Не было ни огромной квартиры — до конца жизни прожила она в двух смежных комнатках коммунальной квартиры, — ни пустоты. Буквально не бывало дня, чтобы кто-то не приходил к ней или не приезжал. Часто жили неделями, что, конечно, никак не способствовало работе. Здесь случалось встретить и колхозников из Красной Слободы, и учителей, с которыми она когда-то работала, и тагильских друзей, и уж, конечно, молодых литераторов.

И так подряд, день за днем. Порой не хватало «спальных мест», и кто-то спал на полу.

А потом она оставалась одна и никогда не показывала своей боли. Только вот несколько строк выдают ее:

«Ярко освещены улицы города. В театре бал-маскарад. В клубе ночной концерт, танцы. В каждом доме — музыка, пение.

…Одиноко, тоскливо Ирине Матвеевне Светлаковой. Слишком тихо сегодня — непривычно тихо».

А ей, Нине Аркадьевне, так нужна была теплота, семья, радость.

— Так хочется кого-нибудь ма-а-аленького… — грустно сказала она как-то, имея в виду внуков.

Друзья частенько приходили к ней с детьми. Она радушно принимала их, ласково разговаривала с малышами, но ей больно было видеть детей, особенно девочек — они напоминали ей маленькую Эмму…

Даже нас, близких друзей Нины Аркадьевны, поражала ее совершенно необыкновенная скромность во всем — в жилье, в одежде, в обстановке… Самые скромные старые вещи — письменный стол, простые стулья, железные кровати… Только книги — богатая библиотека; специальная этажерка со справочной литературой, в частности, почти все, что издавалось по Уралмашу. Полное собрание сочинений Кони, литература юридическая, политическая, словари.

Белоснежные тюлевые шторы на окнах. И цветы, цветы… Они стояли на полу, на подоконниках, на тумбочках и даже на столах. Весною комнаты превращались в цветущий сад. Растения, которые у меня не цвели и чахли, я приносила сюда, и здесь они пышно расцветали. Нина Аркадьевна радовалась и звала:

— Приходи — твоя фиалка расцвела…

Еще нельзя не сказать про старенькое, совсем дряхлое пианино. Нина Аркадьевна играла и на нем и на гитаре. В юности она сама сочиняла музыку; к сожалению, сохранилось всего одно ее небольшое сочинение. Помню ее сидящей за этим пианино, особенно там, на Уралмаше, в «доме-пиле»…

Одевалась Нина Аркадьевна чрезвычайно скромно. Чаще всего вспоминается она в строгом темном костюме и белой блузке. Но блузка всегда была белоснежной, а костюм обязательно отглажен собственными руками. В торжественные дни это делалось особенно тщательно. Никогда ничего яркого, кричащего.

Далеко не все понимали необыкновенную скромность Нины Аркадьевны. Находились и такие, кто объяснял ее манеру одеваться… скупостью. Большего вздора трудно придумать. Да, она вела очень скромный образ жизни и в то же время щедро отдавала людям порой даже больше чем следовало.

Знаю семьи, оказавшиеся в тяжелейшем положении, которым долго помогала Нина Аркадьевна еще в давние годы, когда сама жила весьма скудно.

А кто не помнил хлебосольства Нины Аркадьевны! В доме у нее сохранился тот простой, русский, уральский уклад жизни, который был ей близок с детства. Неостывающий самовар на столе только в последние годы был заменен чайником. Никогда ни один человек — ни автор, пришедший по поводу рукописи, ни фотограф, забежавший сделать снимок, — не уходил без чая или обеда. Во время болезни Нина Аркадьевна часто сокрушалась, что сама не может что-то купить или приготовить. Она любила стряпать пельмени и вообще готовить.

Никак нельзя вспомнить дом Нины Аркадьевны и без «живности». По комнатам всегда важно разгуливали красивые пушистые кошки, которых она страшно баловала. Зная это, наш общий друг, тоже большой любитель «живности» Евгений Витальевич Фейерабенд, присылая ей свои отличные фотографии кошек, называл их в шутку кошачьей «летописью». Вот отрывок из ответного письма Нины Аркадьевны:

«Милый Женя!

Если бы Вы знали, как кстати пришли фрагменты из «летописи»! Я лежала после криза в муках вынужденного безделья и вдруг — эти снимки! Особенно хороши те, что характеризуют взаимоотношения персонажей…»

Вспоминая все это, я думаю о том, как порой мало знаем мы друг друга, работая бок о бок десятилетиями… Один писатель, например, упомянув Н. А. в своей книге, называет ее «церемонная Нина Попова». Скромность и церемонность — понятия все-таки совершенно разные…

Летели годы, менялась она внешне, но жизнелюбие, чувство юмора, остроумие всегда оставались с нею. И это спасало в самые трудные минуты. Нина Аркадьевна утверждала даже, что однажды я ее вылечила… смехом, когда она лежала больная в трудном военном году без всяких лекарств. Я достала тогда кое-что из нужных медикаментов и выменяла на рынке несколько кусков сахара. Но самое главное — рассказала ей какие-то смешные вещи. Она много смеялась, а потом уверяла, что именно после этого дело пошло на поправку.

Мы вместе писали забавные школьные сценки и даже юмористические рассказы (некоторые из них опубликованы под псевдонимом), и это было для нас огромным удовольствием.

Она была прекрасной собеседницей, великолепно рассказывала, несколькими штрихами рисуя характеры, точно передавая язык персонажей. Если встречалось крепкое словцо, оно ее не шокировало — из песни слова не выбросишь. В ее разговорном «домашнем» языке всегда встречалось множество метких уральских выражений: «неработь», «день-нерассветай», «до зла-горя», «там, где совести быть, — только синенько», «не в частом бывании» и т. д.

Не забыть одну ее «шутку», которая имела для Нины Аркадьевны довольно грустные последствия. Когда в 41-м приехали к нам эвакуированные писатели, бразды правления всеми снабженческими делами оказались в руках одного окололитературного деятеля. Он стал систематически вычеркивать Нину Аркадьевну из всех списков на скудные блага того времени. А все дело было в том, что он, этот деятель, приезжал к нам году в 36-м с какой-то литфондовской ревизией. Нина Аркадьевна была тогда в ревизионной комиссии. Она, на беду, заинтересовала ревизора больше, чем финансовые дела, и он назначил ей свидание; а она не оценила ревизорского расположения и мало того, что не пришла, так еще и подшутила — прислала вместо себя другого члена ревкомиссии, абсолютно неподходящего для романа…