Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 59)
И вот теперь он мстил, мелко, гаденько, не по-мужски. А Нина Аркадьевна была больна дистрофией и так худа, что неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не вмешалась Шагинян. Мариэтта Сергеевна поделилась с Ниной Аркадьевной своим пайком, а потом пошла к кому следует и сказала что следует и — главное — как следует. По словам очевидцев, именно в этот момент почему-то на столе подпрыгнул письменный прибор.
С той поры все стало на свое место.
И снова появлялась у меня Нина Аркадьевна, даже в самое трудное время оживленная, улыбающаяся, и говорила с порога:
— Коня мне, коня!
Это означало, что ей не терпится что-то рассказать. Я подавала «коня» — старую пепельницу в виде подковы и конской головы, она закуривала, аппетитно затягиваясь, и начинала говорить.
Многие и не знали, что она блестяще остроумна, и ее эпиграммы приписывали нашим известным острякам.
Да, я снова думаю о том, как, работая рядом, мы порой так мало знаем друг друга. Нина Аркадьевна была схожа с Бажовым не только стилем руководства писательской организацией. Они схожи особым, внимательным и доброжелательным, отношением к людям, каким-то удивительным уважением к ним, чистотой, душевной щедростью, простотой, верностью долгу, когда слово обещания становится клятвой.
И тут я не могу не рассказать о пережитом мною потрясении.
После смерти Нины Аркадьевны мы, ее ближайшие друзья, разбирали ее архив. Среди множества разных документов и рукописей нам попало старое письмо на пожелтевшей бумаге. Его трудно было читать из-за выцветших чернил и старой орфографии. Датировано оно 18 декабря 1918 г. и написано Надеждой Михайловной Черепановой — матерью Нины Аркадьевны. Я цитирую только самую суть этого письма.
«…Тебе исполнилось 18 лет, и я должна исполнить клятву, которая тяготит меня… Я должна открыть тайну твоего рождения… У нас не было детей. И через 13 лет я почувствовала себя матерью… Но когда пришло время, у меня родилась мертвая девочка… За два дня до этого у моей знакомой девушки родилась тоже дочь. Для девушки это событие было величайшим позором, и она хотела себя и ребенка лишить жизни. Бабушка-повитуха оборудовала так, что у меня дочь жива, а у той несчастной мертворожденная. Я думаю, что ты понимаешь меня, моя девочка?!
Но дитя мое милое! Ведь правда ты мое дитя?!. Чья ты дочь, это даже наши ближайшие родственники не знают… Прости, забудь обо всем. Папа и я целуем свою милую Ниночку. Твоя мама».
Я долго находилась под впечатлением этого письма. Самые нежные отношения сохранила Нина Аркадьевна к своим приемным родителям — до последнего дня ухаживала за больным отцом, окружила теплом и заботой мать, которая жила до глубокой старости. А уж я-то знаю, что не раз она в те годы слышала в свой адрес иронически-насмешливое — «поповна», да и были времена, когда такое социальное происхождение не украшало анкету, загородило, например, дорогу в комсомол. Но ни разу не было извлечено из архива это письмо.
…Мы были дружны с Ниной Аркадьевной до конца ее дней… И жили они дружно тридцать лет и три года… Так говорится в сказках. Так было у нас: дружили мы с нею тридцать лет и три года и еще шесть месяцев… И я навсегда благодарна судьбе за эту дружбу.
Е. Долинова
РОДНОЙ ГОЛОС
Ольга Ивановна Маркова возникла для меня еще в середине тридцатых годов вместе с именем Варвары Потехиной.
Жила я тогда далеко от Свердловска, в городе Сарапуле, на Каме. Училась в школе. Не помню, журнал это был или книга — с повестью Марковой о деревенской женщине, о ее нелегкой жизни, о колхозе, где она впервые почувствовала себя человеком.
Все поразило меня в этой небольшой повести — стремительное действие, драматические ситуации, человеческие судьбы и особенно язык. Я перечитывала страницы, удивляясь словам — точным, образным, не совсем обычным, а то и вовсе незнакомым; наслаждалась описанием природы, деревенского быта, тем, как говорят герои… Легко, к месту входила в повествование песня, то грустная, то озорная, мало похожая на те, что я слышала и сама пела с мамой.
Благодаря песне еще более трепетными, живыми становились образы русских женщин из повести Ольги Ивановны Марковой.
Все деревенское дорого мне с детства. Пять маминых сестер были сельскими учительницами. Да и мама, тоже учительница, в трудные времена переезжала на село — легче было прожить с ребятами, имея маленькое хозяйство. Мне доводилось бывать на деревенских свадьбах, на лугах в троицын день, когда девушки, украшенные лентами, бросали в речку березовые венки, водили хороводы. Я любила подсаживаться на завалинки к старикам и старушкам, слушать их неторопливую речь, насыщенную непривычными для горожан словами и присказками. С деревенскими подружками играла в куклы, сделанные из пучков соломы, мела избы полынными вениками, на всю жизнь запомнив аромат этой удивительной травы — травы детства.
Книга Ольги Марковой задела во мне сокровенное, близкое. В момент знакомства с «Варварой Потехиной» я училась в городе, а на каникулы приезжала в колхоз «Прогресс». В те годы там не забылись еще случаи жестоких кулацких вылазок, поэтому происходящее в повести воспринималось с особой силой.
Пожалуй, впервые, прочитав книгу, я так много думала об ее авторе — неведомой, далекой Ольге Марковой. Мысленно хвалила ее, восхищалась, удивлялась. Старалась представить себе эту женщину, сумевшую так взволнованно, правдиво и ярко рассказать о людях, о жизни. Если бы какой-нибудь волшебник шепнул мне тогда: «А ведь она будет твоим близким другом» — какими счастливыми были бы те годы ожидания!
В этих коротких воспоминаниях я не ставлю себе задачу полно рассказать об уральской писательнице Ольге Ивановне Марковой. Слишком многогранным, самобытным, трепетным — со всплесками грусти, восторга, гнева — был ее характер. Те, кто хорошо знал и Ольгу Ивановну, и ее творчество, легко находят присущие ей черты во многих героинях повестей, рассказов, романов, созданных Ольгой Марковой. А маленькая, затурканная жизнью, но все-таки счастливая от веры в лучшее будущее, деятельная, мудрая, лукавая, трудолюбивая, отзывчивая Еленка Дерябина из превосходной повести «В некотором царстве» — это, я считаю, начало самой Ольги Марковой. Оно представляется мне надежным, добротным фундаментом, на котором строилась вся ее жизнь.
Можно много говорить о творчестве Ольги Марковой, наполненном любовью к людям, преданностью Родине, верностью идеям нашей партии. Произведения ее помимо художественных достоинств всегда были актуальны. Писательница считала своим наипервейшим долгом (это была и душевная потребность) всеми силами содействовать проведению этих идей в жизнь. Маркова всегда была борцом.
Можно немало рассказать об общественной деятельности Ольги Ивановны. Впечатляет даже простое перечисление обязанностей, которые возлагались на нее порой одновременно, — от членства в различных редколлегиях до председательства в областном комитете защиты мира. А если поведать, с какой ответственностью, заинтересованностью относилась она к любому порученному ей делу, как болела за него, как его «пробивала», думаю, собрался бы хороший материал для повести о коммунисте.
В этих воспоминаниях я коснусь лишь тех ее человеческих черт, которые, по-моему, «питали» ее творчество и, наверное, содействовали зарождению многолетней, счастливой для меня дружбы с ней.
Я хочу рассказать о ненасытном интересе Ольги Ивановны к человеку и о ее неизбывной любви к песне, к народной песне, которая по сути дела стала одним из главных героев ее произведений.
Да, так случилось, что неведомая, далекая, полюбившаяся писательница Ольга Ивановна Маркова стала моим близким другом. Минуло еще немало лет, прежде чем это совершилось. Но пришло время, и мы с мамой по вызову моего брата-уралмашевца переехали из Сарапула в Свердловск. Прошли еще годы, и я с моим мужем, молодым журналистом Борисом Долиновым, стала бывать в Союзе писателей на «литературных четвергах», не ведая еще, что сама буду писательницей. Узнала много свердловских литераторов, с некоторыми подружилась, а Ольги Ивановны все не было — в те годы она надолго уезжала из Свердловска, наведывалась редко.
Наконец я увидела ее — уже после войны. Простой, милый, русский облик. Прическа с прямым пробором, коса вокруг головы, серые внимательные глаза, хорошая улыбка. Оказалось, Ольга Ивановна так славно «окает», разговаривая. Когда она беседовала с Павлом Петровичем Бажовым, получался замечательный «дуэт» — среди литераторов, по-моему, только у них двоих был такой своеобычный, ярко выраженный уральский говор.
Именно у Павла Петровича, на его семидесятилетнем юбилее, мы познакомились с ней ближе. У меня к тому времени уже была издана книжечка стихов, готовилась вторая. В Союзе писателей случались у нас короткие беседы, но она так и не знала еще, как я жду этих встреч с ней.
И вот в доме Бажовых Ольга Ивановна подсела ко мне, и мы хорошо поговорили. Затем пошли к ней домой, чтобы позднее вместе отправиться в филармонию на торжественный вечер, посвященный юбилею Павла Петровича.
Эти первые часы зарождения нашей дружбы я никогда не забуду. Так и вижу ее оживленное лицо, ее глаза, с интересом устремленные на меня. Все ей хотелось узнать подробно. Я рассказала о маме, о дочке, о Борисе, уже умершем, о брате-уралмашевце, погибшем на фронте, о дорожной газете «Путевка», где работала корреспондентом. О чем-то она горевала вместе со мной, чему-то весело, искренне радовалась… Готовя чай, напевала негромко и, заметив, что я прислушиваюсь, всем лицом и глазами приглашала: пой!