Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 60)
Голос был глуховатый («втора» — называла она себя), требовательный, зовущий, он словно тосковал без пары — нужна песне поддержка, нужны высокие тона. А я не знала такой песни, да и мотив был очень сложным.
вызывал меня ее голос на другую. Но я не знала и этой.
— Научу! — решительно пообещала Ольга Ивановна.
Тогда я, решившись, начала то, что, мне казалось, будет ей ближе из моего «репертуара»:
И она, снова поощряя меня всем лицом и залучившимися глазами, трепетно вошла в песню…
Песни, которые я когда-то пела с мамой, бабушкой, тетушками, Ольга Ивановна знала все. Мы пели с ней «Как на дубе на высоком», «Сквозь волнистые туманы», «Меж высоких хлебов затерялося»… Тут же она учила меня и своим любимым песням — «Ой ты, ветка бедная», «Гой ты, Днипр» и другим, — знала она их множество. Мы чуть не опоздали на торжественный вечер, мы пришли туда как два заговорщика, которые неожиданно обнаружили клад и решили откопать его.
Ольгу Ивановну всегда окружало много людей, самых разных. Не однажды видела я гостящей у нее старую женщину: — «Моя учительница!» — с гордостью представляла ее хозяйка; встречала крепких голосистых бабонек и таких же загорелых обветренных мужчин, по-свойски разгуливающих по квартире в носках: — «Мои земляки из Новой Утки!» — знакомила нас Ольга Ивановна. Иной раз в кресле, с книжкой в руках, уютно сидела какая-нибудь девушка. Будучи на целине, Маркова многим оставила свой адрес, — и вот девушка приехала учиться в Свердловск и временно остановилась у гостеприимной Ольги Ивановны.
Можно было в этом доме встретить людей с поломанной судьбой, пришедших за помощью. Ольга Ивановна всю жизнь хлопотала за кого-нибудь. Она не раз читала мне послания попавших в беду, читала взволнованно, озабоченно, сразу решая, обдумывая, надо ли помочь, как помочь человеку. И помогала. Оставив рукопись, шла по всем инстанциям, просила, доказывала, убеждала…
К ней звонили и совсем неизвестные люди, просили совета, помощи. Были среди них и такие, кто, разведав про чуткую душу, хотел урвать что-нибудь от этой доброты для себя.
А сколько начинающих, пробующих силы в творчестве видела я за годы дружбы с Ольгой Ивановной в ее доме!
— О-ой, Женя-я-я, — открывая мне дверь, иной раз сразу же начинала она и поспешно возвращалась к столу, на котором лежала чья-нибудь рукопись. — Иди сюда! Я прочитаю тебе такое!..
И читала главы, страницы, фразы, попутно делая карандашом еле заметные (чтобы можно было легко стереть) поправки… Автором могла оказаться совсем юная студентка или, наоборот, человек, проживший долгую жизнь; это мог быть рабочий парень, газетчик, врач, учитель, инженер… Рукописи поступали к Ольге Ивановне из журнала «Урал», где она была бессменным деятельным членом редколлегии, но еще чаще их передавали сами авторы «из рук в руки». Тогда происходило личное знакомство, и Ольга Ивановна, жадно вобрав в себя чью-то судьбу, нередко звонила тотчас же:
— Женя-я… — слышала я ее глуховатый взволнованный голос. — Это — самородок. Понимаешь, вещь не сделана, но там такие россыпи… Нет, по телефону не расскажешь. Приезжай!
Некоторые знакомства продолжались долго — Ольга Ивановна выбирала людей не по принципу «нужный человек». Вот уж нет! Это она была нужна всем, и понятно, что люди тянулись к ней.
Не все из них оказывались достойными ее внимания, хлопот, защиты. Бывали горькие разочарования. Так и вижу ее, сидящую на диване с потухшей папиросой. И в глазах что-то угасло. В них недоумение, тревога, озабоченность. Но порой и гнев: ведь, занимаясь чужими делами, она оставляла свои, на столе так и лежала давно начатая, недописанная глава. А трудиться Ольга Ивановна любила, только тогда и была по-настоящему счастлива, когда день проходил в работе, в творчестве.
— Как хочу работать, работать, работать! — говорила она в дни особой своей занятости другими делами.
Мне казалось, что, обманувшись в ком-то, она будет осторожнее, не станет уж так безоглядно кидаться на зов жаждущих ее внимания и забот. Ведь и сама частенько иронизировала над собой, удивляясь, как это не разглядела человека:
— У него же на лбу написано было, что он на чужом горбу хочет в рай въехать!
И, уже смеясь, рассказывала о своем «подопечном» (или «подопечной») что-нибудь такое, что может подметить только умный, мудрый человек, настоящий художник, наделенный тонким чувством юмора, — а уж его-то Ольге Ивановне было не занимать.
— Теперь меня на мякине не проведешь! — шутливо грозилась она.
Но проходило время, и я слышала в трубке ее взволнованный голос:
— Женя-я-я… Приходи ко мне. Я познакомлю тебя с таким чудом! У этой женщины…
— Оля-я-я, Оля-я-я, — в тон ей с намеком произносила я.
— Нет, нет, — поняв, что напоминаю, остерегаю, горячо отметала она мои сомнения. — Ты приходи и сама убедишься, что это за человек!
Вот такая ненасытная она была на людей.
А как радовалась, когда кто-то с ее помощью обретал утраченную уверенность или достигал цели, на что уже не надеялся, или вдруг узнавал о себе, что, оказывается, талантлив… Кто-то помирился с женой, кто-то получил квартиру, кто-то освободился от незаслуженных обид…
— Споем! — закончив рассказывать, возбужденно, с сияющими глазами неизменно предлагала Ольга Ивановна в таких случаях и нетерпеливо гасила недокуренную папиросу — через секунду она вся целиком отдастся песне.
Конечно, мы не только пели. Чаще всего песня — как праздничек — заключала долгие разговоры о творчестве. Ольга Ивановна с интересом слушала рассказы о моих поездках в тайгу, в другие командировки, просила почитать новые стихи, главы из повести или романа.
А уж я могла слушать ее сколько угодно! Она вспоминала о Лидии Сейфуллиной, с которой была дружна, о других знакомых ей известных писателях. Очень любила я, когда она рассказывала о своей большой семье — отце, матери, брате, сестрах… И уж тут песня снова врывалась в наш разговор. Ольга Ивановна заводила какую-нибудь мудреную, исконно уральскую, из тех, что любили петь ее отец и мать…
Написав рассказ, Ольга Ивановна часто читала его мне еще «горяченький», набросанный крупным почерком на обратной стороне старой рукописи, с широкими, чуть не в полстраницы, полями на листке: на этих полях она делала добавления, ставила знаки вопроса, чтобы напомнить себе — надо узнать, проверить, уточнить.
Письменный стол ее, с приставной полочкой на противоположной стороне — для справочников, записных книжек, для всего того, что всякий раз может понадобиться, — был большим, с глубокими ящиками, заполненными пачками бумаги, папками с вырезками из газет, с рукописями своими и чужими… Один ящик мог неожиданно хранить в себе и такое необходимое, как иголки, нитки, ножницы, неоконченное шитье: давая отдых голове, Ольга Ивановна не жалела рук — тут же начинала, напевая, что-то чинить, подшивать, штопать. Когда-то маленьким крючком она связала шелковые кисти для больших тяжелых штор из баракана. Меня это, помню, очень поразило — работа была кропотливой и, как мне казалось, не очень нужной — кисти можно было купить в магазине.
— А я вяжу и думаю, вяжу и думаю, — объяснила Ольга Ивановна.
Когда наступал перерыв в работе, она начинала энергично и с удовольствием заниматься домом (это помимо всех иных дел — по Союзу писателей, которым руководила несколько лет, по комитету мира и т. д., помимо чтения — читала она много, очень любила и поэзию). Ей ничего не стоило что-нибудь подремонтировать — то в кухне, то в комнатах. Ее, веселую, можно было увидеть с кистью («крашу ванную»), с молотком («переколачиваю шкафчик»). А сколько раз она перебирала книги в своей большой библиотеке! Вдруг решит — надо поставить их по другому принципу, и возьмется за это нелегкое дело, которое иные годами откладывают.
Были у нее друзья, они с радостью помогли бы ей во всем (и делали это, конечно), но Ольга Ивановна никогда не злоупотребляла их добрым отношением к себе, была, пожалуй, даже излишне щепетильна в этом — ведь сама-то она так много и так бескорыстно помогала людям.
Пусть не подумает тот, кто прочтет эти воспоминания, что Ольга Ивановна была одинока. Нет. Имела она и семью, имела единственного бесконечно любимого сына-друга, были у нее внучки. И в семье она всегда была надежным стержнем, опорой. Но даже в великом горе, выпавшем на ее долю — гибели сына, не забывала о тех, кто тоже оказался в беде.
У меня сохранилась магнитофонная запись: не очень стройный хор голосов моих друзей исполняет песню «Враги сожгли родную хату». Ольга Ивановна сидела далеко от микрофона. Но я ловлю, ловлю, безошибочно угадываю ее такой знакомый, такой родной глуховатый голос…
«Втора»… Нет, не «вто́рой» она была, а ведущей. И в песне, и в дружбе, и в творчестве. И вообще в жизни была она из ведущих. Всегда.
О. Коряков
В ПОЛОВОДЬЕ ЖИЗНИ
Творчество художника всегда — зеркало его мироощущения. Внимательный и умелый, хоть чуточку поднаторевший читатель в произведении всегда увидит внутренний мир автора, его главные приверженности, его мечты.