Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 56)
Делаю попытку попасть в извозчичью пролетку или в учрежденческий коробок… увы! — это невозможно. Хоть бы на козлы пристроиться… но кучерские беседки — одноместные. С ужасом гляжу на последнюю подводу: неужели я отстану от делегатов? Сорву задание? Нет!.. Два делегата — белый и негр, дружно переговариваясь, усаживаются. И я, едва коснувшись подножки, прыгаю в коробок и, чтобы не упасть, хватаюсь за плечи удивленного кучера. Стою, не смея оглянуться.
Кто-то ласково взял меня за локоть, и, обернувшись, я встретила добрый, смеющийся, понимающий взгляд. Товарищ Вильзон (негр) жестом пригласил сесть к нему на колени. Да иного выхода и не было.
Назвала себя, пояснила: корреспондент. Оба закивали, назвали свои фамилии.
— Коммунист? — спросил меня Людвиг.
— Нет.
— Комсомол, — подсказал Вильзон.
— Нет.
Со стыдом опустила голову. Ох, как хотелось объяснить, что в редакции у нас почти все коммунисты или комсомольцы, но и мы, беспартийные, помогаем, как можем, партии. Да английским языком не владела…
Долог показался мне путь до Высокогорского рудника.
Но скоро я уже не думала о неудачном начале этого дня, жадно вслушивалась, вглядывалась и строчила, строчила в свой блокнот. С рудника мы поехали на завод, где делегаты ходили по цехам, беседовали с рабочими и где на заводском дворе состоялся митинг. Он закончился самозабвенным пением «Интернационала». Еще митинг — у железнодорожников и наконец поздним вечером — общегородской, в саду. Горячие речи, вызывающие ответные чувства, гордость за свой Урал, за свою страну, чувство братского единения — все это сделало тот день незабываемым. Проводив делегатов на станцию, взволнованная, усталая, голодная, сажусь в коробок и сразу же впиваюсь в бутерброд, купленный в буфете. «Куда везти?» — спрашивает кучер. «В редакцию, пожалуйста».
«Мне доверили ответственное дело, и я выполнила его» — эта эгоистическая мысль только мелькнула в сознании. Главное было в содержании этого большого дня, в тех чувствах и мыслях, которые возникли в этот день.
Незабываемыми впечатлениями хотелось немедленно поделиться с настоящим другом. И такой друг был.
…Бондин работал тогда мастером депо на станции Нижний Тагил и руководил литературным кружком. Вот слова Нины Аркадьевны:
— Он был моим другом и учителем. Трудно переоценить роль, которую сыграл в моей жизни Алексей Петрович… Помню, я написала один из первых своих рассказов «Бунт» — о волнениях приписных крестьян в 1762 году. Там был показан «почтенный мастер» Степан Артемьевич, господский прихвостень, предавший жениха своей дочери. Смутное чувство неудовлетворенности осталось и у меня и у Алексея Петровича: рассказ как-то уныло сходил на нет. Бондин подумал-подумал и сказал: — «А ты лучше вот так поверни, Нина Аркадьевна… пусть-ка этот прихвостень на себе почувствует тяжелую господскую руку. Я на твоем месте сделал бы так, чтобы Машу к князю увели». — «Алексей Петрович! Верно… и отец вступится за дочь». — «А его за это батогами! Почувствует, подлец, что предал свою плоть и кровь, поймет, чью сторону надо было держать». Так горячо вникал Бондин в наши замыслы всегда…
Рассказ «Бунт» напечатан в альманахе «Урал» в 1933 году. Несколько раньше, в 1930 году только что созданный первый «толстый» уральский журнал «Рост» опубликовал рассказ Н. Поповой «Аманаты старой Мангазеи», действие которого развертывалось в XVI веке на Сибирском Севере. Рассказ интересен не только проникновением в глубокую старину, но и языком, тонко стилизованным под древнерусский.
Интерес Нины Аркадьевны к истории возник не случайно. В те времена прозвучал призыв Горького к писателям — создавать историю фабрик и заводов, историю гражданской войны, и молодая писательница воодушевленно откликнулась на этот социальный заказ.
Год 1933-й. Попова снова прощается с Тагилом и переезжает в Свердловск. Ее приезд совпал с огромным праздником на заводе, с которым потом будет связана ее судьба: это был день пуска Уралмаша — 15 июля.
Первое время Нина Аркадьевна работала библиографом в издательстве, потом литконсультантом журнала «Штурм». Чтобы не возвращаться к ее «послужному списку», можно вспомнить, что после закрытия «Штурма» работала в краеведческом музее, а позже опять в издательстве — редактором художественной литературы. Очень поздно, только в марте 1941 года решилась она уйти на творческую работу. Тут бы и работать в полную меру! Но… это был сорок первый… А в довоенные годы так мало удавалось писать… Служба, семья. Общественная работа. Жили на Уралмаше, на улице Ильича, в так называемом доме-пиле. Тогда этот дом казался огромным; глядя на него теперь, я никак не могу поверить, что это то самое здание. Две комнаты в коммунальной квартире на первом этаже. На подоконниках снаружи кормушки для птиц. Совсем рядом начинался лес. Там мы с Ниной Аркадьевной и маленькой Эммой — в то время еще здоровой и веселой девочкой — собирали грибы. Трудно было Нине Аркадьевне ездить с работы и на работу. Когда трамваи не шли, добиралась пешком. И все-таки писала.
Богатый «урожай» принес 1935 год: вышли в свет две книги — первые ее книги «Екатеринбург — Свердловск» и «В Далматовской вотчине» — повествование о «дубинщине», восстании далматовских монастырских крестьян в 1762 году. Писательница по-прежнему остается верна исторической теме. Но «Екатеринбург — Свердловск» не просто очерк об истории города: прошлое края воссоздается в красках, в лицах, в действии — автора волнует революционная борьба, подпольная работа, образы революционеров. Эта книга — дальний подступ к той большой работе над трилогией, которая будет впереди.
В 1936 году Нина Аркадьевна была принята в члены Союза писателей СССР.
Великая Отечественная война. Грозное, героическое незабываемое время. Мы, писатели, работали на заводах, помогали в редакциях многотиражек, выпускали «молнии» и «боевые листки», писали песни о фронтовых бригадах, о героях тыла, тексты плакатов, готовили помещения для госпиталей, потом в них выступали, выезжали в колхозы; создавали коллективные сборники о Свердловске, о Березовске, о Тагиле, книжку «Боевая весна». Всегда готовно включалась во всю эту работу Нина Аркадьевна. Трудно представить, как в эти годы в набитой чужими людьми квартире, за столом, на котором обедали, гладили, мыли посуду, могла она писать свои рассказы.
Похудевшая, больная дистрофией, в одежде, совершенно не подходящей для лютых военных зим… Когда случайно залетел на день с фронта мой брат, он не узнал Нину Аркадьевну, долго не мог успокоиться, вспоминая ее слова:
— Так хочется поесть досыта черного хлеба…
Ей жилось гораздо труднее, чем другим. Дело в том, что еще в 38-м году произошел окончательный разрыв с мужем. На руках осталась семья — мать и дочь. Как говорится, едва сводили концы с концами. Жили они теперь уже на улице Ленина, в доме 54. Две небольшие смежные комнаты в коммунальной квартире.
Скудный паек первых военных лет, все, что удавалось получить, отдавалось семье. У меня так и остались в памяти часто повторяемые слова Нины Аркадьевны:
— Маме и Эмме… Маме и Эмме…
О себе не думала. И при этом сохраняла и жизнелюбие, и чувство юмора. Это спасало в самые трудные минуты.
Одна знакомая пригласила нас к себе в совхоз. Мы обрадовались и решили там подработать. До совхоза было 18 километров. Рано утром отправились в путь, конечно, пешком. Навстречу шли машины, нагруженные капустой. Вдруг с одной машины сорвался огромный кочан и остался на дороге. Он был необычной величины, тугой, белый, просто хоть на выставку. Взяли мы его, унесли в сторонку подальше и спрятали в кустах: на обратном пути возьмем. Приняли нас весьма радушно, напоили чаем с настоящим молоком, а домой отправили на легковой машине, увозившей какое-то начальство. Мы пытались всячески отказаться, но… И вот, поддерживая чинную беседу, промчались мимо заветного места, где был запрятан наш капустный клад. Только успели подтолкнуть друг друга. Пришлось через несколько дней идти специально за драгоценным кочаном. Лежал он, милый, на прежнем месте в целости и сохранности. Тащили мы его вдвоем, и было нам очень весело. Потом поделили по-братски. Кстати, это оказалось единственным «трофеем»: работы в совхозе для нас не нашлось.
А вот на овощной базе Нина Аркадьевна работала вместе с художницей Екатериной Владимировной Гилевой: выпускали «боевые листки», стенные газеты, плакаты и получали «картофельный гонорар», который тогда буквально спасал. Научились из тертого сырого картофеля готовить «фаршированную рыбу», а из кожуры — «гречневую кашу», оказалось, что картошку можно жарить на касторовом масле, а на пертусине — сладкой микстуре от кашля — выходит изумительное варенье.
Новый, 1942 год встречали у Нины Аркадьевны. Был эвакуированный из Ленинграда поэт Илья Иванович Садофьев, который, как всегда, много и интересно рассказывал, много читал стихов — и своих, и других самых разных поэтов. У него была блестящая память. А новогодний ужин состоял примерно из тех блюд, о которых сказано выше…
В 1942 году Профиздат выпустил в серии «Советская женщина в Отечественной войне» маленькую книжечку Поповой «Сила женщины». В нее входят три рассказа: «В школе», «Злючка» и «Люба». Эта книжка почему-то не указана в библиографическом справочнике. В 1943 году в нашем издательстве выходит небольшой сборник писательницы «Кремень». Центральное место в нем занимают рассказы, посвященные гражданской войне на Урале. С любовью и большой жизненной правдой на фоне грозных событий революционных лет изображены простые люди Урала. Особенно запоминаются женские образы — неутомимые труженицы, стойкие, благородные, в самых критических ситуациях не теряющие бодрости и оптимизма. Есть своя логика в появлении этих произведений в годину борьбы с фашизмом — героизм борцов за Советскую власть был созвучен мужественным делам воинов на фронтах и тружеников тыла. В сборник «Кремень» вошли и рассказы о стойкости советских людей в дни Отечественной войны.