Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 42)

…А жизнь шла своим чередом. Наперекор всем трудностям развивалось на Урале искусство, росла культура.

Первые, но далеко не робкие шаги делала молодая уральская кинематография. Если Нижний Тагил в войну обзавелся художественной галереей, то в Свердловске появилась своя киностудия художественных фильмов. Помещение для нее — бывший клуб строителей — было выделено еще в декабре сорок первого года. В мае сорок второго правительство приняло решение об организации на Урале кинофабрики. Для начала сняли… «Сильву», по одноименной оперетте. В разгар тяжелейшей кровопролитной войны — и вдруг «Сильва»?! Но смех, бодрая, жизнерадостная музыка особенно нужны, когда людям тяжело. «Сильва» прошла по экранам с огромным успехом, ее посмотрели десятки миллионов зрителей. (В главных ролях снимались молодые тогда актеры: Зоя Смирнова-Немирович — Сильва, и Ниаз Даутов, певец Свердловского театра оперы и балета, — Эдвин, С. Дыбчо — князь Волапюк, Г. Кугушев, художественный руководитель Свердловской оперетты, — Ферри.) В 1944 году при студии создали школу киноактера. На 20 вакантных мест было подано 500 заявлений…

Поднимались новые цеха, строилось жилье. Помню: в преддверии первой военной зимы на страницах газет мелькнуло знакомое лицо — театральный художник Сивач. Как простой рабочий он отличился на строительстве позарез необходимой тогда производственной площади в одном из центральных районов города. Теперь строительство шло нарастающим темпом с использованием разнообразных механизмов. Набирала темпы промышленность. В невиданно тяжком поединке с Силезией и Руром вперед выходил Урал…

Об этом хорошо написала Шагинян в своей книге «Урал в обороне»:

«Произошла удивительная историческая перестановка, о которой будущие историки напишут сотни томов: немец, хваставший своим высоким искусством организации, вдруг опьянел от разрушения, а тот самый «большевик», которым, как призраком разрушения, пугали Европу в невежественных бульварных романах и кем до сих пор отчаянно пытается припугнуть наших союзников немецкая пропаганда, именно он показал миру свое великое стремление к творчеству и созиданию, свой бессмертный и бескорыстный инстинкт творца. В том, что произошло на самом показательном участке нашего тыла, на промышленном Урале, — есть черта эпохального значения».

Вот это и было то таинственное «русское чудо», над загадкой которого ломали головы как наши враги, так и многие друзья.

Люди отдавали на оборону все, что могли, и даже больше того. Комсомолка-трактористка Татьяна Наумова из Режа внесла 100 000 рублей на танк. Этот танк отличился в боях. А сколько их было, таких танков, самолетов, орудий, сработанных на трудовые рубли советских людей!

Писатели тоже отдавали гонорары в фонд обороны. Мы вносили на танковую колонну «Работник печати», но, честно говоря, наши взносы не шли ни в какое сравнение с тем, что вносили простые труженики страны. Да разве суть была в сумме!..

Приближалась 25-я годовщина Великого Октября. В самом разгаре была грандиозная битва под Сталинградом. К твердыне на Волге непрерывным потоком шли подкрепления, танки, пушки, изготовленные на заводах Урала и Сибири. Великий праздник фронт и тыл готовились встретить в неслыханном напряжении всех сил, — в громе орудий и неугасающем пламени электросварок, в огненном сиянии броневой стали, из которой отливались башни грозных боевых машин.

На общем писательском собрании было решено ознаменовать 25-летие Советской власти выпуском большого литературно-художественного сборника. В редколлегию вошли: П. Бажов, А. Караваева, К. Мурзиди, К. Рождественская, Л. Скорино.

Опыт коллективной работы над книгами к тому времени у нас был еще небольшой. Правда, выходил — хотя и с перерывами — альманах «Уральский современник». Первый военный номер его (или порядковый пятый) собрали в самом начале войны. (Свет он увидел несколько позже.) Номер целиком посвящался теме защиты Родины. Регулярно формировались заботливо опекаемые К. Рождественской «Боевые ребята» — альманах для семьи и школы.

Долгое время, в том числе всю войну, редактором «Уральского современника» (со временем он превратился в журнал «Урал») был Бажов. Практически всю основную работу по составлению, подбору и подготовке материалов вели в те дни К. Рождественская, К. Мурзиди — как руководитель поэтического отделами автор этих строк в роли ответственного секретаря редколлегии. Наряду с писателями в альманахе выступали ученые, новаторы производства, бывалые люди, фронтовики. Плохо было то, что альманах подолгу задерживался в производстве, выходил крайне нерегулярно, и нередко, пока крутилась типографская машина, многие публицистические материалы успевали состариться, события обгоняли их.

Клавдия Васильевна очень пеклась о том, чтоб в альманахе по возможности были представлены все эвакуированные на Средний Урал знаменитости, она спешила воспользоваться ситуацией и старалась привлечь как можно больше авторитетных, квалифицированных, высокого ранга, ученых и иных авторов, не оставляя при этом без внимания произведений начинающих, еще никому не известных или малоизвестных авторов. Именно Клавдия Васильевна настояла, чтобы я отправился к академику Обручеву, патриарху геологической науки. «Без статьи не возвращайтесь», — напутствовала она меня.

До этого у меня была встреча с Ферсманом. Там все вышло просто: позвонил — пришел. Ферсман оказался чрезвычайно приятным человеком, он охотно отвечал на все вопросы, в свою очередь сам интересовался культурной жизнью Урала, в частности жизнью литераторов. Так же охотно он принял предложение прийти и выступить перед писательской аудиторией. Оратор он был очень интересный, с увлечением говорил о минералах и минералогии. Помню, провел параллель между трудом писателей и трудом ученых. «Мы, — говорил он, — люди точной науки. Но и у вас тоже точная наука. Разве вы не рассчитываете точно свое произведение, как архитектор рассчитывает дом, прежде чем построить его? Мы с вами — близкие родственники…» Запомнилось: в литературе тоже точный расчет[19].

С Обручевым получилось несколько иначе.

Пред светлые очи академика меня допустили после долгих уговоров и выспрашивали, зачем да откуда пожаловал, кто таков. Кажется, «недопущающей», ревниво охранявшей покой и драгоценное время знаменитого ученого мужа была его жена, она же личный секретарь, весьма строгая интересная дама средних лет. После мне говорили, что далеко не каждому, жаждущему встречи с академиком, посчастливилось прорваться через эту преграду, но мне это удалось. Владимир Афанасьевич принял меня, сидя в глубоком кресле, до пояса укутанный пледом. Предложил тоже сесть. Дальше произошел занятный разговор. Я просил написать статью об Урале, не предвосхищая темы, лишь бы «поинтереснее» (Владимир Афанасьевич был старым «ураловедом», знавшим Урал «ногами»), а он все недоверчиво допытывался: «Напечатают? Выйдет в срок?» Вероятно, его уже не раз подводили ходоки от литературы. «Непременно», — заверял я, хотя отнюдь не был уверен в том, что не окажусь обманщиком: как я уже говорил, выход нашего альманаха часто задерживался…

Неожиданно Обручев подобрел, разговорился, как будто из-за туч выглянуло солнышко; заулыбалась и дама-секретарь. Академику тогда доходил уже восьмой десяток, однако он ухитрялся выполнять четыре разных работы в день, распределяя их по степени сложности: утром, на свежую голову, самую сложную и трудную, затем — полегче, затем — еще легче и т. д. «Вашу я буду делать вечером, вместо развлечения». Сказал — и вдруг опять замкнулся, сдвинув брови, сделался снова строг и неприступен, давая понять, что аудиенция окончена. Секретарь поспешно вскочила, провожая меня до двери.

В конце концов престарелый, но сохранявший завидную работоспособность ученый дал нам не одну, а две статьи — вторую по собственной инициативе, в порядке «перевыполнения», — написав обе точно к сроку: первая, какую мы и просили, — написанная от первого лица (воспоминания геолога), другая — научно-популярная. Мы поместили их обе в одном альманахе; для подобных материалов всегда находилось место. Ученые еще раз давали предметный урок, как надо работать.

Наш редактор, как истый уралолюб, с большим одобрением относился к участию в альманахе крупных ученых, знатоков края, печатное слово которых расширяло рамки познания Урала. Беллетристику Павел Петрович читал тогда уже далеко не всю: не позволяло зрение.

Обычно работа у нас протекала так. С подготовленным и отредактированным Клавдией Васильевной альманахом я приходил к Павлу Петровичу и подробно рассказывал о каждой вещи, присовокупляя мнение свое и других членов редколлегии. Павел Петрович слушал, кивал, попыхивая табачным дымом. Иногда останавливал, задавал вопрос-два и протягивал руку: «Вот эту дай мне, посмотрю». Как правило, это была именно та вещь, где могла выйти «спотычка».

Павел Петрович обладал поразительной редакторской интуицией и безошибочно, если так можно выразиться, чуял, где прячется какая-либо «каверза». На первый план он всегда выдвигал идейность, ясность мышления, четкость творческого замысла.

Меньше всего отнимала у нас времени поэзия. «Стихи пусть Костя смотрит», — говорил Бажов. И добавлял, как бы в оправдание: «Поэты — что с них возьмешь?» У меня создалось впечатление, что он несколько иронически относился к тому потоку «лирики», которая густо плыла в альманах, да и по сей день плывет в редакции наших литературно-художественных журналов. «Хороший очерк ценнее».