Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 25)
Еще утром, когда мы лишь встретились и протянули друг другу руки, Костя грустно сказал словами поэта Павла Васильева: «Не осталось от замка Тамары камня да камне…»
Да, не осталось. Бори Ручьева не было в Свердловске, и уже давно мы не получали от него ни строчки.
На плотине даже в ненастье, по обыкновению, многолюдно, а тут прекрасный осенний солнечный день, и почти никого не видно. Даже в палубном зале ресторана «Поплавок», покачивающегося поблизости на тихой воде пруда, почему-то пустынно.
Костя уже не говорил в шутку: «Выпьем пивка, как немецкие студенты в старину!» Не было уже ни той старины, ни добродушных немецких студентов, о которых мы столько читали. Были армии Гитлера, вторгающиеся то в одну, то в другую страну Европы, подминающие их железными траками танков.
Мы оба тогда работали в свердловских газетах: Костя в «Путевке», я в «Уральском рабочем», ни одно важное известие военного или политического характера не проходило мимо нас. Шесть лет назад Костя отслужил действительную, имел специальность связиста. И хотя, щеголяя среди нас тогда в военной форме и щелкая каблуками, представлялся во всеуслышание: «Рядовой Реут!», — был он младшим командиром.
Словом, у нас нашлись темы для разговора в тот солнечный день на плотине свердловского пруда. Ни он, конечно же, ни я не знали, что это последняя наша встреча. Костя взволнованно говорил о большой поэме. Вступление к ней было написано давно, в 1932 году, еще на Челябинском тракторном. Его завершали такие строки:
Теперь, восемь лет спустя, Костя вновь вернулся к своему замыслу. Это будет, говорил он, не только взволнованная песнь строителям Челябинского тракторного. Это будет и тот железный рапорт, который завод-гигант, выстроенный в степи, теперь отдает полям.
— Знаешь, где меня посетила идея об этом «железном рапорте завода колхозным полям»? В кабинете Ивана Дмитриевича Кабакова, когда он беседовал с нами о том, что будет, когда мы двинем на поля сотни тысяч мощных тракторов. Мне эти слова запали в душу!..
Мы говорили и об угрозе войны — ее туча надвигалась неумолимо. Она могла сорвать какие угодно планы, мы понимали, насколько все это серьезно. Ну что ж! Мы были готовы честно выполнить свой долг перед Родиной.
…Глубокой осенью или в самом конце 1941 года я получил от Кости открытку. Он писал, кажется, с вокзала. Сообщал о скором отъезде на фронт. Короткое письмо завершалось словами, которые я привожу по памяти, излагая лишь их смысл: «Хочется совершить что-то такое, чтобы изменить все это!» («Все это», разумеется, был тогдашний ход военных действий. А под словами «Хочется совершить что-то» скрывалась мечта воина совершить подвиг во имя победы над заклятым врагом.)
Потом я оказался на Калининском фронте. И только по окончании войны и возвращении в Свердловск узнал о гибели Константина Реута в марте 1942 года под Ленинградом.
Никогда не забудутся те, кого мы потеряли. Все ими отдано ради счастья любимой Родины: жар души, заветные невоплощенные замыслы, жизнь!
Б. Рябинин
«ЯБЛОЧНЫЙ СЛЕДОПЫТ»
В середине тридцатых годов появилась на книжных прилавках Урала познавательная повесть для детей и юношества с заманчивым названием «Яблочный пир». Повесть рассказывала о садоводе, сумевшем вырастить прекрасный плодовый сад на суровой уральской земле. Рассказывалось здесь и вообще о развитии плодоводства, о том, как человек научился дружить с зеленой природой, превратив плодоносящее дерево в источник благополучия, здоровья и красоты. Первоначально опубликованная в 1935 году журналом «Уральский следопыт», повесть затем в короткий срок выдержала несколько изданий. Автором ее был известный мичуринец, пионер плодового садоводства в Свердловске Дмитрий Иванович Казанцев.
В био-библиографических писательских справочниках такой фамилии не найдешь, — и тем не менее это была фигура очень показательная для своего времени, когда научно-художественная литература, да и вся литература для детей, на Урале только зарождались. Мне запомнился он степенным, седовласым, с острой бородкой, слегка согнувшимся под бременем лет, с характерным резким профилем и умным строгим взглядом спокойных внимательных глаз, прикрытых очками в железной оправе. При Свердловском отделении Союза писателей, в двухэтажном каменном особняке на Пушкинской, 12, что напротив облисполкома, тогда существовала секция детских писателей, и Дмитрий Иванович регулярно посещал ее, участвовал во всех без исключения обсуждениях произведений своих товарищей. Приходил, постукивая тростью, садился в сторонке, чаще у стены, и, положив большие натруженные руки на ручку трости, внимательно слушал, ограничиваясь одним-двумя замечаниями или вопросами за весь вечер. Говорить не любил, но являлся пунктуально, из минуты в минуту.
Как и его вдохновительница К. В. Рождественская, побудившая его уже в преклонных годах взяться за перо и написать книгу о своем садоводческом опыте, Дмитрий Иванович большое значение придавал передаче накопленных знаний юному поколению, будущим хозяевам земли. Именно это заставило его написать позже еще одну книгу — «Плодовый сад», уже научно-популярную, подобно «Яблочному пиру», много способствовавшую распространению и утверждению мичуринских идей на Урале.
Хочется напомнить, какое это было время. Бурные преобразования, индустриализация, стремительный прогресс во всех сферах общественной жизни, разумеется, не могли не отразиться и на литературе. Детской литературы на Урале, если не считать рассказов и сказок Мамина-Сибиряка, раньше, по сути, не было. Теперь она рождалась на глазах.
Именно в эту пору в библиотеках и на полках книжных магазинов появляется «Страна стальных великанов» (автора, к сожалению, не помню, кажется — Белобородов). В Москве появляется «Рассказ о великом плане» Ильина, у нас — «Страна стальных великанов» — книга, уже самим названием отражающая преобразования, происходящие на просторах обширного края.
Пробудившийся интерес к истории Урала находит свое отражение в появлении книг А. Г. Бармина, «уральского ленинградца» или «ленинградского уральца», часто наведывавшегося в Свердловск. Бармин был знаком с Рождественской еще по Ленинграду, где она училась и начинала свой редакторский путь. Одна за другой выходят в Свердлгизе и Детгизе его книги: «Сокровища каменного пояса», «Рудознатцы» и «Старый соболь», составлявшие единую эпопею «Руда». Появляются книги для юношества, связанные с различными отраслями знания, как и «Яблочный пир», созидающие в нашем крае важный раздел литературы — научно-художественный и научно-популярный жанры. Таковы были по своей направленности книги Ф. Тарханеева, И. Раухвергер, Ю. Цехановича и др.
Появился даже — хотя опубликован был уже после войны — научно-фантастический роман доктора Подсосова «Новый Гольфстрим». (Бажов, правда, относился к нему сдержанно; но ведь роман вышел, факт, и читался книголюбами самых разных возрастов.) В январе 1935 года начал выходить журнал «Уральский следопыт», также нацеленный в первую очередь на удовлетворение запросов и воспитание юного читателя, к сожалению, просуществовавший недолго и возродившийся уже после Великой Отечественной войны.
«Искательница молний» — первооткрывательница литературных талантов Клавдия Васильевна Рождественская и редактор «Следопыта» Владимир Алексеевич Попов сидели в одной комнате. Общение было самым тесным. Сперва Рождественская восприняла появление Попова несколько настороженно, как-никак он был из столицы (до этого В. А. Попов редактировал журнал «Всемирный следопыт»), но вскоре между этими двумя без преувеличения фанатически преданными делу людьми воцарился дух полного взаимопонимания и благожелательства; и в целом ряде случаев «Следопыт», предоставляя свои страницы новому автору, оказывался как бы преддверием, трамплином для следующего прыжка — в литературу, уже с собственной книгой (так вышло и с «Яблочным пиром»).
Добрая дружба связывала Рождественскую с Клавдией Владимировной Филипповой и, думается мне, не будь этой дружбы, неизвестно, родилась ли бы повесть Филипповой «В гимназии», тепло принятая уральскими читателями.
Секция детской литературы при отделении Союза писателей была в ту пору едва ли не самой многочисленной и деятельной. Не припомню, числился ли в ней тогда хоть один член Союза писателей, но что у всех на счету имелись напечатанные книги, получившие признание читателей, так это уж точно.
Характерно было и другое: почти все, пробовавшие свои силы в области детской литературы, являлись специалистами в какой-либо отрасли. Тарханеев — геолог, Раухвергер — ихтиолог (специалист по рыборазведению), Цеханович — биолог… Книга Юрия Цехановича «О маленьких рыбаках и больших рыбах», неоднократно переизданная, — теплая, умная, живая, которую читали и дети и взрослые, — несомненно обогатила скудноватую детскую литературу того периода и явилась серьезным вкладом в распространение биологических знаний, воспитание любви к родной земле.
Доброе слово хочется сказать обо всех этих людях, по праву заслуживающих быть названными первопроходцами юношеской научно-художественной литературы на Урале. Федор Константинович Тарханеев, всегда энергичный и всегда только что из очередной геологической экспедиции — пропадет на какое-то время, появится, опять пропадет, здоровяк и крепыш, характером из тех, про кого принято говорить, что с ним не соскучишься. Бывалый — историй в запасе масса! Истории эти и легли в основу его рассказов. Сын Тарханеева тоже стал геологом. «Геологическая династия», и, конечно, знаний, опыта и разных занимательных вещей, почерпнутых из практики жизни, не занимать. Федор Константинович умел преподать их умно, интересно, умел и сам слушать, учиться у других. Юрий Владиславович Цеханович — внешне полная противоположность: худой, в очках, стеснительный, деликатный, в компании молчанушка, только поводит по сторонам, как бы боясь пропустить что-либо, своими поблескивающими окулярами; начнешь с ним разговаривать — слушает с напряженным вниманием, приблизив ухо к говорящему (сказывалась потеря слуха, ставшая заметной особенно в последние годы жизни). При всей внешней разнице имелось нечто общее, сближавшее их, это — интеллигентность. И предупредительность, уважение к людям. Каждый из них был своего рода полпредом своей отрасли в детской литературе, и, право, вспоминая их, всегда думаешь: самое трудное — начать, быть пионером, протоптать первую тропку, пусть на первых порах не очень заметную, и все же указывающую путь другим.