Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 26)
В складывавшейся научно-художественной литературе для детей и юношества Д. И. Казанцев представлял уже весьма многочисленный к тому времени отряд садоводов-мичуринцев, практиков-энтузиастов, споривших с природой, «приучавших» суровый и капризный уральский климат к потребностям мичуринского садоводства.
Далеко не всегда можно сказать, откуда к нам приходит та или иная страсть, сжигающая порой человека без остатка. Вспоминая Дмитрия Ивановича Казанцева, я думаю, что, может быть, тут сказалась власть земли, ее извечный зов…
Он был выходец из крестьян, уроженец села Северо-Коневское, что под Невьянском. Родился в 1875 году. Семья была громадная: от двух браков у отца насчитывалось 24 ребенка: от первой жены — восемь, да от второй шестнадцать; в избе постоянно качались две зыбки. В тринадцать лет юный Митя Казанцев уже пошел работать — как первенец, он был обязан помогать отцу прокормить семью. А прирабатывать, мальчиком на побегушках, в подсобниках в своем селе, он начал еще раньше, с девяти лет, сразу после окончания Конево-Аятского начального училища. В детстве много читал, читал все без разбора. Говорил: «Потом разберусь». Дед не разрешал жечь свечи для занятия чтением, свечи были дороги, а достатка не лишка, но Митя находил выход — запоем читал при луне.
Был не ленив, сообразителен. Крепкие руки да старание кормили. Женился. В 1912 году перебрался в Екатеринбург, а годом позднее, приобретя усадьбу на одной из тихих улиц (ныне улица Октябрьской революции, 40), заразившись идеями от замечательного нижнетагильского садовода К. О. Рудого, принялся строить дом (точнее, перестраивать по своему вкусу и потребностям) и заложил сад.
Был длинный путь побед, поражений, надежд и разочарований, путь, исчислявшийся десятилетиями. Десятилетия упорного труда. Казанцев ездил к Ивану Владимировичу Мичурину, учился у других, свел знакомство, наладил обмен опытом со многими мичуринцами Урала, Сибири, такими же фанатиками, как сам. Его цель была доказать, что и здесь могут расти плодовые. И — доказал. Сад получился что надо, стал плодоносить. С 1927 года Казанцев начал селекцию. Сад разрастался, приобретал новые формы.
Был Дмитрий Иванович дружен с писателем Бажовым, краеведом А. А. Анфиногеновым, фенологом Батмановым. Пописывал в журнал «Техника — смене», адресованный читателю-подростку. Когда и как судьба свела его с редактором детской литературы Клавдией Васильевной Рождественской, мне неведомо; не могут ответить на этот вопрос и близкие родственники. Ясно одно: это был еще один этап в его жизни. Рождественская — тоже одержимая — всюду отыскивала авторов книг, необходимых юному советскому читателю. Как говорится, человек приведет человека… В итоге на свет появилась книга «Яблочный пир». Насколько помнится, название книги было подсказано Рождественской; суть, однако, не в том. Книга оказалась, что называется, в жилу. Ее читал Мичурин, и, как пишет личный секретарь Ивана Владимировича — Бахарев, она лежала у него, Мичурина, на рабочей полке с пометками.
У автора происходили интересные встречи с детьми. «Видали, — сообщал он дома, вернувшись с одного из таких обсуждений, — они за изложение всех бед и неудач… это их не пугает!» Редактор во время работы над книгой, опасаясь неблагоприятной реакции читателей, несколько ограничил автора в показе трудностей. Дабы не расхолаживать… Жизнь показала, что опасения были напрасны, и автор с восторгом повторял: «Молодцы, ребята!»
В печати Казанцева называли «яблочным следопытом». Книга «Яблочный пир» открыла перед ее создателем еще одну увлекательнейшую и полезнейшую сферу деятельности. В бумагах его находим весьма симптоматичную запись: «Борьба за воспитание в детях любви и бережного отношения к растениям». Да это же программа нынешнего курса охраны природы в школах и отправной пункт, чтобы научить ребенка понимать язык природы! К сожалению, оставалось мало сил… Тем не менее по праву садовод Д. И. Казанцев может считаться и одним из зачинателей детской литературы на Урале, литературы познавательной и увлекательной, открывающей окно в большой светлый мир природы и приобщающей к радостному труду человека-мастера.
Право, когда я думаю о нем, о его книге с символическим названием «Яблочный пир», в воображении возникает великий, еще не виданный доселе пир природы, щедрой и прекрасной, направляемой доброй и умной рукой человека нового социалистического века.
Умер Д. И. Казанцев в июле военного 1942 года.
Остался сад…
Остался сад и — книги, увы, ставшие ныне уже библиографической редкостью. А жаль. Ведь садоводству отводится в наших планах заметное место; да и безмерно выросшие и обострившиеся проблемы охраны природы требуют пристального внимания к земле, воспитания любви к ней сызмальства. Без этого нынче не мыслится человеческая нравственность.
В. Стариков
МАСТЕР, МУДРЕЦ, СКАЗОЧНИК
© «Советский писатель», 1978.
Загадочна была непохожестью на другие эта книга.
Загадочен был и автор ее.
Книга называлась «Малахитовая шкатулка».
На обложке стояло имя автора — Павел Петрович Бажов.
На фоне суровой прозы тех давних лет, с преобладанием индустриального направления, без особой лирики, без разлета душевных чувств, — вдруг книга уральских поэтичных сказов, где действуют, словно извлеченные из прошлого, одухотворенные змеи, ящерицы, таинственная Хозяйка Медной горы, другие сказочные существа, вступающие в добрые отношения с мастеровым людом.
В ту пору я еще только-только приобщался к литературной жизни Свердловска и небольшой писательской организации, в которой Павел Петрович на первый взгляд не выделялся какой-либо активной деятельностью. Он обладал редкой уважительной особенностью с первого знакомства прочно запоминать имя и отчество человека. Так было и со мной. При каждой встрече он неизменно говорил:
— Здравствуйте, Виктор Александрович.
Этим все наши отношения тогда и ограничивались.
В первых числах ноября 1939 года рабочий Нижний Тагил провожал в последний путь своего рано умершего писателя А. П. Бондина, не дожившего трех лет до шестидесятилетнего юбилея, талантливого литератора, выходца из рабочих, замеченного в свое время А. М. Горьким. Через зал городского Дома пионеров проходили железнодорожники депо, в котором много лет проработал слесарем А. П. Бондин, рудокопы знаменитой горы Высокой, металлурги, старатели ближайших приисков, дети, много детей, городская интеллигенция.
Павла Петровича я увидел в уголке зала, чуть в стороне от родственников покойного. Он сидел в одиночестве, опершись руками на палочку, внимательно всматриваясь в лица проходивших людей. Приметив меня, он поднялся.
— Хорошо, что вы тут оказались. Давайте вместе встанем в почетный караул. На панихиде скажите несколько слов от имени журналистов. Вы же на Урале «Известия» представляете.
Он встал в изголовье Бондина, сумрачный, с влажными глазами. Горе его было истинно глубоким. Многолетняя дружба связывала этих двух самых старших по возрасту уральских писателей.
Хоронили А. П. Бондина в городском саду на берегу большого заводского пруда. После поминок мы с Павлом Петровичем возвращались в гостиницу.
— Заходите, коли желание будет, — предложил Павел Петрович. — Выпьем чайку, скоротаем вместе время до поезда.
Я воспользовался приглашением.
— Вот ведь штука-то какая, — говорил в гостиничном номере тихим приокивающим голосом Павел Петрович, осторожно разливая чай изящными руками. — Жил человек, книги писал хорошие. Глаз у него был зоркий, и наблюдать жизнь, как рекомендуют ныне всем молодым литераторам, ему не приходилось — он в самой гуще ее варился. И смотрите-ка, сколько народу собралось попрощаться! Хотели выразить признательность свою писателю и уважение. — Он вздохнул, пошевелил рукой бороду, словно успокаивая ее, добавил: — У меня одним близким человеком стало меньше. Это грустно. Особенно в моем возрасте. Вроде жизнь беднее становится…
Наш поезд в Свердловск уходил поздно — около трех часов ночи. Я собирался попросить в горкоме партии машину, чтобы добраться до вокзала, но Павел Петрович, этому решительно воспротивился.
— Не такая крайность, чтобы машину одалживать. Пройдемся пешочком, полезно… А то полнеть начинаю, двигаюсь мало.
На вокзал мы отправились пешком через темный спящий город. Длинная неосвещенная улица, застроенная одноэтажными и двухэтажными домишками, деревянный гнилой тротуар. Кое-где в нем не хватало досок. Идти следовало с соблюдением крайней осторожности, дабы не споткнуться, не провалиться ногой в щель. Павлу Петровичу в ту пору шел шестьдесят первый год. Однако шагал он хоть неторопливо, но уверенно, постукивая палочкой.
Потом в Свердловске мне много раз случалось провожать Павла Петровича после излишне затянувшихся собраний с Пушкинской улицы, где в ту пору помещалось отделение Союза писателей, до улицы Чапаева. Такие поздние, почти часовые, прогулки всегда были интересны. Павел Петрович не очень словоохотливый на собраниях, в многолюдье, становился разговорчивым попутчиком.
В ту ночь на улице Тагила, а потом в поезде Павел Петрович говорил, помнится, больше всего о Бондине. Вспоминал свою первую встречу с ним еще в 1923 году в литературном кружке «Мартен». Алексей Петрович с первого появления резко выделился из среды окололитературной и богемствующей публики тех лет своей рабочей твердостью и определенностью взглядов. Он пришел в кружок с литературными произведениями, крепко связанными с жизнью рабочих людей.