Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 27)

С той поры и начались дружеские отношения двух Петровичей, как их шутливо называли в писательской среде. Бондин при наездах в Свердловск бывал неизменным гостем у Бажовых. Павел Петрович редактировал его книги. По духу, настроениям он был Бажову наиболее близким в литературной среде человеком, и с годами эта близость все укреплялась.

Сейчас, в поезде, с горечью и болью Павел Петрович говорил о Бондине. Его преждевременная смерть стала большой и невосполнимой для него утратой.

Все же я решился отвлечь Павла Петровича и перевести разговор на «Малахитовую шкатулку». Может быть, не совсем ловко я заговорил о том, что сейчас все писатели заняты отображением огромных социальных сдвигов, происходящих в стране, грандиозных наращиваний производственных мощностей, коренной перестройки всего уклада деревенской жизни, а вы, мол, Павел Петрович, погрузились не просто в прошлое, а расцветили его волшебным сказочным вымыслом. Для этого ведь смелость нужна — требования сейчас совсем другие.

— Не всякий свою тропку в жизни сразу находит, — медленно заговорил Павел Петрович своим глуховатым голосом. — Вот и я тому пример… А сказы, да… — Он помолчал. — Выдалась такая невеселая полоса, что я оказался не у дел. Ну и взялся всякие давние задумки обрабатывать. Так и получилась эта книжка. Как говорится, велению сердца подчинился… Вы вот окиньте взглядом нашу нынешнюю литературную продукцию. Души-то в ней маловато, за редким исключением. Вот разве Бондин — он не забывал, что рабочий — это прежде всего человек… И характер человеческий всегда на работе сказывается. Каков разум, каково сознание — такова и работа… А ведь многие писатели нынче живописуют муравьиную бездумность производства. «Даешь», «выполним», «нажмем» — и вся забота… Да и то сказать — время такое. Некогда сосредоточиваться. А у меня по стечению горьких обстоятельств, времени оказалось предостаточно… И, признаюсь вам, начал я сказы писать как бы для того, чтобы боль свою притушить… Думал, никому это, собственно, не нужно, сам себе сказки рассказываю, — все равно без своей работы жить не могу. А что сказы интерес вызвали, это меня даже удивило. Я, признаться, и не надеялся, что их опубликуют. Думал, может пойдут мои сказы в народе вроде побасенок, а кто их сочинил — важно ли? И так ладно… Вы Бакалейникова, заведующего музыкальной частью нашего драматического театра, знаете? Хорошо знаете? Вальс «Грусть» помните? А ведь его это музыка, Николая Романовича. Чуть ли не с русско-японской войны она звучит. Война четырнадцатого года прошла, революция, гражданская война. Такие события! А вальс этот звучит. Никто и не знает, что автор его — Николай Романович…

В Свердловске, когда прощались на вокзале, Павел Петрович сказал:

— Выберется вечерок свободный — милости прошу на стакан чая. Будем рады вас видеть.

Помнится, что под какими-то предлогами я дважды или трижды решился воспользоваться приглашением, ощутив особую атмосферу доброты и гостеприимства, которые были свойственны дому Бажовых, его верной спутнице Валентине Александровне. Тогда я почувствовал особую черту характера Павла Петровича. Он никак не подчеркивал нашей возрастной разницы (а ведь он вдвое старше меня, шестьдесят и тридцать, вроде перед ним — мальчишка) и своего литературного превосходства. Отношения складывались как бы на равных.

Изредка мы виделись на писательских собраниях и вечерах, обменивались двумя-тремя фразами и расходились.

Однажды раздался телефонный звонок, и я услышал глуховатый голос Павла Петровича:

— Извините, что, может, от дел отрываю. Приезжает Александр Серафи́мович Серафимович. Надо его встретить, а я транспортных средств не могу раздобыть. Не поможете? Да и присоединяйтесь, представительнее получится встреча.

Мог ли я отказаться от возможности познакомиться с автором «Железного потока»? Я отложил все срочные и несрочные газетные дела и к назначенному часу был у дома Бажовых на улице Чапаева. Павел Петрович, одетый, поджидал на высоком крылечке. Мы приехали на вокзал как раз к приходу московского поезда.

Высокий старик в длинном пальто сошел со ступенек вагона и уверенно пошел навстречу Павлу Петровичу.

— Увидал вас — сразу решил, что вы и есть Бажов Павел Петрович, — добро усмехаясь, оглядывая Павла Петровича с высоты своего роста, говорил Серафимович. — Словесный портрет мне в Москве ваши знакомые нарисовали. Спасибо, что встретили, — и долго держал руку Павла Петровича, всматриваясь в его лицо.

Было это в начале 1941 года. В ту пору Серафимович приближался к восьмидесятилетнему возрасту. Но стариком его никак нельзя было назвать, просто человек преклонных лет. Держался он прямо, совершенно не сутулясь, выглядел бодро. В живости его движений было что-то от казачества. В речи — медлительной, неторопливой — интеллигентская мягкость.

В номер гостиницы был подан завтрак. Как полагается, мы выпили за приезд. Потом за здоровье Павла Петровича. Серафимович произнес маленький тост.

— Книжица ваша весьма основательная, Павел Петрович, — говорил он. — И судьба у нее будет самая добрая. Уж поверьте старому писателю и читателю. От истоков русского языка, русской народности идете. Глубокие у вас корни, на хорошей почве укоренились.

Надо было видеть, с какой предупредительностью Серафимович относился к Павлу Петровичу, ухаживая за ним на правах хозяина. Бажов улыбчиво похмыкивал, все поглаживал бороду, проводя рукой снизу от шеи.

— Не перехвалите, Александр Серафи́мович. Все-таки это ведь всего-то сказочки.

— Ан нет, дорогуша. Такие сказочки романа стоят!

Заговорили о том, что стоит посмотреть Серафимовичу на Урале.

— Каким временем располагаете и что вас интересует? — спросил Павел Петрович. — В каком направлении поехать: на север — это наша черная и цветная металлургия — Нижний Тагил, Кировград, Красноуральск. На юг — мои места: Сысерть, Полевское. На запад — очень рекомендую — Первоуральск: там рядом стоят старый трубный завод и новый — молодец молодцом. Контрасты старого и нового поразительные. На восток — Каменск-Уральский — алюминщики. Это близкие поездки, а уж ежели подальше…

— Павел Петрович, это сколько времени надо! — притворно испугался Серафимович и рассмеялся. — Век с Урала не выбраться.

— Таков Урал. Что ни место — встреча старого с новым.

Все же гость, поддавшись уговорам, побывал в Ревде, где встретился с рабочими Среднеуральского медеплавильного завода и старого метизно-металлургического. Несколько его литературных встреч в Свердловске со студентами, рабочими на Уралмашзаводе, Верх-Исетском прошли с добрым успехом. Павел Петрович представлял автора «Железного потока» на этих вечерах читателям.

22 июня 1941 года. Воскресенье — первый день войны.

Писатели вечером собрались в своей маленькой комнате в Доме работников искусств, где над головами парил искусно сделанный из дерева разных пород отважный Буревестник.

Павел Петрович сидел во главе большого овального стола. Лицо сумрачное. Он, активный участник гражданской войны, конечно же, больше других понимал, какие испытания предстоят советскому народу, принявшему сегодня первый удар гитлеровского фашизма. Таким сумрачным мне видеть Бажова еще не приходилось. Помнится, из писателей тогда были А. Савчук, К. Мурзиди, И. Панов, Н. Попова, Н. Куштум, А. Исетский, К. Реут, А. Шмаков. Почти все члены немногочисленной в ту пору Свердловской организации. Некоторые из нас только что вернулись с заводских митингов, успели написать о них в «Уральский рабочий», «На смену!». Кое-кто побывал в военкомате. Двоим уже вручили повестки о призыве в армию. Им позавидовали: они уже определились. А остальные еще на распутье.

— Всем свое место найдется. Война эта — не на полгода, — пророчески сказал Павел Петрович.

И обвел всех внимательным взглядом, словно предвидя самое горькое. Да оно и случилось. Из присутствующих четверо с войны не пришли.

От газеты «Известия» я вскоре уехал военным корреспондентом в действующую армию.

Наша следующая встреча с Павлом Петровичем состоялась через год.

В июле 1942 года я приехал из армии на побывку в Свердловск. Город, в котором я прожил семь довоенных лет, поразил меня в первую очередь многолюдством. Никогда не бывало такой плотной толпы на центральных улицах, не бывали такими переполненными трамваи, кинотеатры, театральные залы, филармония. В городе «прописались» сразу два столичных театра: МХАТ и Театр Советской Армии. Сюда были эвакуированы газета «Труд», Госполитиздат, Московская 1-я образцовая типография. Масса эвакуированных москвичей, ленинградцев, украинцев. Появились десятки заводов на базе предприятий, перевезенных из центра страны на Урал. Расширились вдвое-втрое уральские заводы. Непонятно было, как и где разместилась вся эта масса людей.

В писательскую организацию влились десятки литераторов, приехавших сюда с семьями, главным образом москвичей, за ними шли ленинградцы, потом киевляне.

Несколько дней спустя после приезда я позвонил Павлу Петровичу.

Услышал знакомый тихий голос. Он поздравил с приездом, добавил:

— Буду рад вас видеть.

Вечером я отправился на знакомую улицу, в знакомый домик с высоким крылечком под козырьком.

Павел Петрович показался мне похудевшим, запали щеки. Поседела борода и вроде даже поредела. Лицо бледноватое, усталое.