Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 29)

Такая подготовка каждого номера занимала не менее пяти вечеров. Как редактор Павел Петрович был внимательным и терпеливым. Никогда не позволял себе в чей-либо адрес резких замечаний. Для него не было писателей больших или маленьких. Уважительно относился ко всем. Я не знаю человека, обиженного Павлом Петровичем. Но были писатели, о которых он говорил с нотками нежности. К числу таких относился поэт Николай Куштум, о котором однажды Павел Петрович отозвался краткой и точной формулой, что у него хоть не такой уж большой, но свой, на особинку голос.

Послушав чьи-нибудь стихи, Павел Петрович советовал:

— Покажите их Николаю Алексеевичу. Он стихи хорошо понимает.

Николай Куштум был человеком неисчерпаемой доброты. Свердловск издавна — студенческий город, готовивший для промышленности самых разнообразных специалистов. Молодости поэзия обычно очень близка. Она-то и давала нам приток поэтов. Через душу Николая Куштума проходили тысячи поэтических строк. Он, как старатель, среди больших груд песка отыскивал блеснувшие зернышки. Студенты-поэты, получив инженерные дипломы, уезжали в ближние, а чаще дальние, вплоть до самых отдаленных восточных краев, места работы и, в большинстве случаев, быстро забывали «грехи своей молодости». Случалось, что, прожив годы деловыми людьми, порой достигнув высокого положения на производстве, они заезжали в город своей студенческой молодости и старались непременно повидаться с Куштумом. Можно было увидеть такую сцену: сидит в своем уголке кафе Николай Куштум, потягивая легкое вино, и беседует с полуседым, в годах, человеком.

Павел Петрович в подобных случаях, усмехаясь по-доброму, говорил:

— Отвадил человека от поэзии, а не обидел. Видите, и сейчас к нему тянутся. И на это талант нужен.

Таким талантом терпимости обладал и сам Павел Петрович. Авторы отвергнутых рукописей никогда не обижались на Бажова — так он умел объяснить человеку по-отечески, по-доброму — что в нем самое ценное. Не всегда это было литературное призвание.

— Смотрите, как отлично вы чувствуете шахту, — говорил Бажов одному горняку. — Художественного описания у вас не получилось, но по-человечески вы очень болеете за свое дело. Это сразу видно. Вот в этом направлении и разрабатывайте свою жилу, здесь ваш талант — в вашей маркшейдерской работе. Не тратьте попусту жизнь на бесплодное занятие — писание плохих романов. Делайте главное дело, к которому у вас явный талант. Усовершенствуйте работу в шахте, будьте в этом смелы, неуступчивы. И вы добьетесь признания там, на шахте. А в литературе — что ж — вы написали хорошую докладную записку, а не повесть. И в ней сразу видно, какой вы умный инженер, какой дальновидный организатор. А художник — это дело иное. Оно не всем дано. И зачем рядиться не в свои одежды, когда есть костюмы, которые делают вас не смешным, а красивым человеком. Вот в эту точку и бейте. Здесь, на этом пласте, ваш успех и ценность. Трудно? А ведь и в настоящей литературе трудно. Трудно везде, если хочешь хоть немного улучшить жизнь. Вот вы потратили много времени и сил, написали о непорядках на шахте. Допустим, мы возьмем и издадим вашу работу. Но она никого не убедит и ничему конкретно не поможет. А если бы вы эти силы и упорство употребили для борьбы с неполадками там, на месте своей работы, — результаты были бы, несомненно, иные. Пользы больше было бы.

Много времени отнимали у Бажова депутатские обязанности. В переписке с избирателями Бажов был чрезвычайно щепетилен, не оставляя ни одного письма, ни одной просьбы без ответа. Один вечер в неделю он отводил встречам с избирателями в помещении облисполкома. Перед тем как отправиться туда, он заходил в Союз писателей. Мы к этому часу обычно собирались в своей комнате. Павел Петрович просил кого-нибудь сходить в кафе и разменять ему сторублевую бумажку на пятирублевые.

— Случается, обращаются с просьбами о мелкой помощи, — объяснил он однажды. — Приедет бывший солдат хлопотать о пенсии по военной инвалидности, а денег на обратную дорогу нет. Или же беда какая с человеком случилась, тоже выехать не может. Ну и поможешь человеку. Всякое бывает…

После окончания приема Павел Петрович непременно заходил в Союз решать всякие неотложные дела. Мы, шутя, просили показать, сколько у него осталось от разменянной сотни.

— Будет вам, ребята, — мило улыбаясь, говорил Павел Петрович. — Осталось, кое-что осталось…

Мы спускались в зал кафе и занимали столик. Обычно присутствовал Николай Куштум, Константин Мурзиди, Константин Боголюбов, Ольга Маркова, Александр Исетский. Павлу Петровичу нравились эти встречи за столом в обществе свердловских литераторов. Он, даже будучи больным, тяготился своим вынужденным домашним одиночеством, тянулся к людям. За разговорами незаметно пролетали два-три часа. Павел Петрович был душой таких вечеров. В его присутствии затевать болтовню о пустяках как-то было неприлично. Позже двое-трое из нас провожали Павла Петровича до крыльца его дома. Он мог вызвать машину из гаража облисполкома, но никогда, даже в самую скверную погоду, этим правом не пользовался. Вечера эти вошли у нас в те годы в традицию. С каким нежным, благодарным чувством вспоминаешь о них!

Теперь уж никого, кроме меня, из участников тех вечерних часов в кафе не осталось.

Была и еще одна традиция. Небольшая группа писателей получала билеты на гостевую трибуну на площади 1905 года в годовщину Октября, в майские праздники. На трибуне среди почетных гостей всегда выделялся сказочной необычностью Павел Петрович. Фотографы, кинооператоры наводили на него свои объективы.

После окончания праздничного шествия мы отправлялись на улицу Чапаева поздравить всю семью Бажовых с праздником. Дверь открывала Ридочка, всем обликом похожая на отца. В коридоре встречала всегда приветливая, с доброй улыбкой, не покидавшей ее лица, Валентина Александровна. Мы усаживались в тесной комнатке Павла Петровича, и на столе появлялся графинчик, домашние пироги, — обязательные: с рыбой, капустой, домашние грибки, домашнее разносолье. Сколько было ласки, настоящей приязни, улыбок. Казалось, что этот дом не покидает счастье, живут в нем самые доброжелательные на свете люди.

Над своими рукописями Павел Петрович работал чаще всего ночью. Днем он всегда читал. Опираясь коленом на стул, низко склонялся над книгой, водя сильной лупой по строчкам. Всякий раз он спешил поделиться каким-нибудь открытием, обычно из истории Урала. Словно заново прочитанному, умел он радоваться и творениям классиков. Однажды, лукаво засмеявшись, он спросил:

— Вы у Пушкина «Царя Никиту» читали?

— Не помню что-то, Павел Петрович, — не без смущения признался я.

— И не вспомните. Этого в общедоступные собрания сочинений не включают. — Он показал небольшой синий томик. — Только в академических… Коли не знаете — прочитайте-ка, — и протянул мне книгу.

Я начал читать вслух, и по мере моего чтения лицо его как бы все светлело от хитрого удовольствия.

Он начал смеяться, и мне приходилось прерывать чтение. Смеялся он с таким удовольствием, что даже вынимал платок и протирал глаза.

— Чувствуете, с каким милым озорством написано! А ведь это от народа идет. Так парни где-нибудь летним вечерком такие вот небылицы сочиняли — от радости жизни, от ощущения полноты ее, здоровья, силы.

В конце сороковых годов маршал Г. К. Жуков получил новое назначение — командующим Уральским военным округом, и поселился в Свердловске.

И вот — удивительно, но так это и было — он как-то сразу сблизился с Павлом Петровичем. Мы быстро привыкли, что на общегородских собраниях, на всяких торжественных заседаниях, в дни работы городских и областных партийных конференций Г. К. Жуков и П. П. Бажов сидели в президиуме рядом. И место за столом им словно было предусмотрено постоянное — самое крайнее от трибуны для выступающих. Сидя за столом, невысокий Жуков казался очень большим и широким, Бажов рядом выглядел как-то ниже ростом, но удивительно красивым своей выразительной бородой, сократовским лбом. Они оба были красивыми большой, человечески значительной красотой. Они наклонялись друг к другу, о чем-то перешептывались. Улыбались. В перерывах выходили вместе и опять усаживались рядом в укромном уголке, о чем-то переговариваясь, пока звонок не приглашал занять места.

При очередных выборах в Верховный Совет СССР Бажов совершал тяжелую в зимнюю непогоду продолжительную поездку по дальним избирательным участкам своего большого Красноуфимского округа.

Два дня спустя после его возвращения из Красноуфимска я пришел навестить Павла Петровича, чувствовавшего себя не совсем здоровым, — кстати и решить всякие неотложные дела.

Мы только выпили по крошечной рюмочке, когда в дверь заглянула Валентина Александровна.

— Георгий Константинович к тебе, — сказала она.

Павел Петрович, просияв всем лицом, поспешно направился, мягко ступая ногами, обутыми в валенки, в небольшую переднюю, где Георгий Константинович уже снимал с себя маршальскую шинель.

— Еду мимо, — заговорил он густым голосом, — вижу, окна светятся. Ну и осмелился на огонек заглянуть, осведомиться, как себя чувствуете после поездки. Не помешал?

Войдя в комнату, он окинул взглядом стол, прищурился и сказал по-домашнему: