Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 31)

В короткий срок Свердловское отделение выросло до семидесяти членов Союза — цифра неслыханная за всю историю литературной организации на Урале (если не считать 700 «добровольцев», зачисленных одно время — в тридцатых годах — по рапповскому «призыву в литературу», в писатели. Всякое бывало…).

Мы, коренные уральцы, на первых порах совсем было затерялись в говорливой, энергичной, высокоэрудированной и предприимчивой массе известных всей стране литераторов, их жен и родственников. Но так было сравнительно недолго. Между местными и приезжими писателями установился дружеский контакт, и весь период эвакуации, вплоть до отъезда товарищей назад, мы работали в тесной творческой близости, постоянно чувствуя взаимную поддержку.

По разговорам и виду некоторых приезжих можно было сделать заключение, что они собрались не ближе чем на Северный полюс! Свердловск многим, видимо, представлялся ужасно как далеким, холодным, глухим городом, чуть ли не с белыми медведями на улицах. (По этому поводу мы потом шутили: москвичам — если дальше Мытищ, то уже глухая Сибирь!) Но когда поостыли страсти эвакуации, все немного обжились и попривыкли, насколько это было вообще возможно в тех условиях, — настроение изменилось. Народ языкастый, язвительный, знающий цену хорошей шутке, писатели порой не прочь позубоскалить, направить стрелы иронии и в свой собственный адрес…

Успехом пользовалась шутка: столичные товарищи, добравшиеся до Ташкента (там был центр эвакуации кинодеятелей), шлют телеграмму в Москву: «Товарищ Сталин, мы заняли Ташкент. Если прикажете, двинемся дальше!» А почему бы и нам не отрапортовать: «Мы заняли Урал…»?

Не знаю, у кого возникла идея создать «Литературный центр на Урале», сиречь в Свердловске. На сей счет ходили разные толки. Помнится, особую активность проявил Евгений Пермяк. Всю жизнь считающий себя уральцем (он постоянно подчеркивал свою близость к Уралу), он и стал ответственным секретарем «Литературного центра на Урале».

Гитлер трубил о разгроме и полной деморализации, разложении советской державы, о том, что всякая нормальная деятельность в советском тылу замерла, советская культура разваливается, что в Советском Союзе хаос и паника и ни о какой интеллектуальной жизни не может быть и речи. «Литературный центр на Урале» явился как бы ответом на эти наглые заявления зарвавшегося врага. Были даже отпечатаны специальные бланки, выглядевшие по тем временам весьма пышно.

В конце октября или в ноябре — точно теперь уж не помню — проездом в Свердловске побывал А. А. Фадеев. Выглядел он по-походному: в шинели с двумя ромбами в петлицах, с заветренным красным лицом. Задержался в городе недолго, однако успел поговорить с товарищами, ознакомиться с деятельностью писательской организации. И он сказал: зачем выдумывать какие-то новые названия? Есть Союз советских писателей, есть Свердловское отделение, и они должны работать, как работали прежде. Вернее, вдвое активней, чем до войны. Разве Московскую организацию кто-нибудь распускал? А Свердловскую? Решительный тон Фадеева и строгое армейское облачение, сочетание твердости с приветливой улыбкой импонировали, и вообще он воспринимался как посланец ЦК, а слова его — как мнение высшего руководства.

Правда, на предложение встретиться с общественностью Александр Александрович ответил с иронической усмешкой: «Драпать от Москвы до Урала да еще встречаться. Нет уж…» (Хотя он отнюдь не «драпал», и никто не «драпал» — эвакуация шла планомерно, насколько это было вообще возможно в условиях стремительно накатывающихся событий.) Тем не менее встреча такая все же состоялась.

Фадеев, как мы узнали потом, ночевал в семье Форш, в единственной переполненной комнате, вместе со всеми, на полу. Они дружили, и Форш он отдал большую часть своего «уральского» времени.

Позднее, 1 января 1942 года в газете «Литература и искусство» (объединенные ввиду трудностей военного времени «Литературная газета» и «Советское искусство») Фадеев напишет:

«Сохраняя кадры искусства, правительство эвакуировало в глубокие районы страны лучшие наши театры, киностудии, столичные организации писателей, художников, композиторов… Война не вечна. Враг будет разбит. Придет время, когда мы будем строить нашу жизнь дальше… Работники искусств должны все свои знания и таланты, весь жар сердца своего отдать делу победы над врагом».

Но создать хотя бы самые минимальные условия для творчества было не так-то просто.

Союз тогда ютился (постоянное помещение — Дом работников искусств по Пушкинской улице — было занято под госпиталь) в небольшой комнатенке, приткнувшейся к лестничной площадке в Доме печати, в одном коридоре с Свердлгизом. Здесь всегда толклись люди, было шумно, накурено. Здесь проходили собрания, причем те, кому не хватало места в комнате, стояли в коридоре и на лестнице. Здесь же некоторое время работал буфет. Торговлю в нем вели писательские жены — Александра Александровна Ромашова и Эсфирь Яковлевна Финк. Потом для буфета было отвоевано место где-то на чердаке, куда приходилось попадать по узкой боковой лестничке.

Наш литфонд — К. В. Филиппова — не справлялся с возросшими обязанностями. Потребовалось создать специальную комиссию, которая и взвалила на себя все бремя забот по бытовому устройству писателей и их семей. Филиппова тревожилась о сохранности имущества бывшей писательской дачи в Шарташе. После того как дачу передали военным — для выздоравливающих и долечивающихся раненых, часть имущества, вплоть до портьер и зеркал, хранилась дома у Филипповой, и Клавдию Владимировну, человека честнейшего и обязательного, естественно, страшно волновал вопрос: не потерялось бы чего.

Однако вскоре эти и подобные им заботы отошли на второй план перед лицом более крупных неприятностей.

Острая нужда в жилье (эвакуированные все прибывали) вынудила местные власти решиться на крайние меры.

Однажды в мою небольшую квартирку по Пролетарской улице явилась комиссия из двух человек. Выспросив о составе семьи, о занимаемой площади, они как бы невзначай осведомились:

— Где работаете?

Недопоняв моего ответа или, быть может, думая, что недослышал (почему-то писательский труд и по сей день вызывает у некоторых удивление: как так — человек сидит дома, бирку нигде не вешает, в книге прихода и ухода отмечаться не надо?!), один из посетителей постарался уточнить:

— Ас производством вы с каким-нибудь связаны? На работу ходите?

— Да вот же мое место работы, — показал я на письменный стол.

— Выходит, никуда ходить не надо?

— Выходит — нет.

Переглянувшись, они что-то записали и ушли.

А через несколько дней я получил извещение: в двадцать четыре часа освободить занимаемую площадь и переехать на жительство в район. (Кажется, в Сысерть или Камышлов, — запамятовал.) Точно такие же предписания получили мои соседи по дому.

Решив, что это какое-то недоразумение, я обратился за разъяснением в милицию. Однако там выяснилось, что никакого недоразумения нет, многим жителям города — коренным свердловчанам, не связанным с оборонным производством, вручены такие повестки.

Я метнулся в Союз, из Союза — на квартиру к Анне Александровне Караваевой, введенной в состав правления Свердловского отделения и активно вникавшей во все писательские дела.

— Сейчас я позвоню Николаеву, — успокоительно сказала Анна Александровна, узнав о случившемся.

Николаев был начальником областного управления милиции, и Анна Александровна уже однажды обращалась к нему насчет прописки приехавших товарищей.

Николаев оказался у телефона. Поздоровавшись как со старым знакомым, Анна Александровна начала разговор в свойственном ей любезном тоне, в полной уверенности, что собеседник поймет ее с полуслова и «ошибка» будет исправлена немедленно.

Внезапно она замолчала.

— Как всех? — переспросила она недоуменно. Лицо ее вытянулось. Разговор закончился.

— Он говорит, — смущенно пояснила она, не глядя на меня, — что это не ошибка, они будут переселять всех писателей. Всю писательскую организацию. Не все ли равно, где писателю сидеть и писать — в Свердловске или в Верх-Нейвинске? Были бы бумага и чернила!..

Положение осложнялось. Поспешили к Бажову. Его, как председателя правления и старейшину нашего коллектива, старались беспокоить как можно меньше, но получалось, что он все равно оказывался в курсе всех дел и принужден был заниматься каждой мелочью.

История затянулась на несколько дней. Только после визита в обком Бажова, Караваевой и Гладкова вопрос наконец был улажен. Союз писателей остался в Свердловске.

Чтобы до конца понять этот инцидент, нужно вспомнить: в городе буквально не оставалось места для мыши. Жили в подвалах, сараях, дровяниках. На сцене театра юного зрителя работали станки, в цех превратился и клуб «Профинтерн» (Дворец культуры имени Свердлова), в здании Уральского индустриального (ныне политехнического) института размещалось три завода; завод въехал в помещение университета на улице 8 Марта. В первую очередь требовалось разместить крупные предприятия (а на оборону тогда работали все, даже самые «мирные»), их выгружали, и тут же с ходу они разворачивали производство — в старых бараках, в недостроенных помещениях, зачастую под открытым небом, несмотря на приближение зимы. А эшелоны с людьми, оборудованием целых заводов, материалами, нередко с простреленными и разбитыми вагонами все шли и шли…