Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 24)
Замыслы были большие. Но они все откладывались на будущее. А будущего не оказалось. Тяжелая неизлечимая болезнь, трудная операция — и Александра Ивановича не стало. Осталась добрая память в сердцах друзей и товарищей.
Да еще остался вышедший в 1964 году, уже после смерти писателя, однотомник «Буран», где собраны лучшие произведения Александра Исетского.
П. Хорунжий
ДАЛЕКИЕ, ДОРОГИЕ ОГОНЬКИ…
© «Урал», 1977.
Сначала об одном необыкновенном письме.
Молодые люди, кому в 2035 году будет около двадцати, узнав о существовании этого послания, вполне возможно, объявят его поиск. Оно написано в 1935 году, адресовано и отправлено им. А почтовым ящиком послужила ниша фундамента небольшого сооружения под Чебаркулем. В ней оно замуровано.
Писали его молодые люди, каждому из которых тогда было двадцать, чуть больше или чуть меньше, писали молодые строители страны социализма, мысленно шагнув через столетие, в XXI век, обращались к сверстникам, которым, как они полагали, посчастливится завершать отделочные работы в прекрасном здании коммунизма. В маленький конверт вложен простецкий рассказ о повседневных делах и заботах, думах и чувствах, планах и надеждах энтузиастов первых пятилеток.
Об этом событии тогда же рассказал нам поэт Константин Реут. Мы, его друзья, и все, кто слушал его рассказ, сразу догадались и о том, кто был инициатором послания в Грядущее. Это, конечно же, он, наш Костя Реут. Это так похоже на него, певца героев больших строек, выдумщика и заводилу в самом лучшем смысле этого слова, романтика, легко и свободно перешагивавшего в мечтах пределы своего века. Константин Реут был одним из тех, кто жил этим будущим и делал его собственными руками. Но куда бы ни устремлялся полет мысли поэта, он всегда был дома — в своем времени, среди своих собратьев, в самой гуще повседневных дел и забот.
Это сказано Реутом о многих других, и о себе тоже. Не было в его жизни тишины и покоя, ибо кругом повсюду были стройки, рождалось новое, неожиданное, великое, а сам стихотворец был «поэтом скупейших смет и пышных зданий». Говоря его же словами, он «каждый маленький кирпич, в проект укладывая, щупал» и «каждый камень наделял детально взвешенной нагрузкой». Могу только напомнить, что в двух скромных книгах — «Убеждение» и «Весеннее сердцебиение», — выпущенных Свердловским издательством, написано обо всем, что волновало поэта, казалось порой невыразимым и все-таки находило свое счастливое выражение хотя бы в таких строчках:
Вполне возможно, меня лично эти строки о людях, как живую свою плоть ощущающих всю жизнь молодой страны, трогают потому, что, по свидетельству другого поэта, «это было при нас. Это с нами вошло в поговорку». Но мне кажется, что здесь действует не только чувство истории. Взволнованным весенним сердцебиением Константина Реута живет каждый его стих, хотя они написаны сорок и больше лет назад. И потому нас так волнуют те его огоньки — «далекие, дорогие».
Первая наша встреча состоялась в Челябинске в августе 1932 года. Меня в то время вызвали из Магнитки и назначили зам. председателя правления писательской организации Урала. Я занимался собиранием сил «на местах» и много ездил.
Николай Иванович Харитонов, возглавлявший тогда писательскую организацию Урала (Уральская область еще не была разделена), на мой вопрос — чем я должен буду заниматься в роли зама, улыбаясь, ответил:
— Созидать Магнитострой литературы!..
По таким делам я приехал и в Челябинск.
И вот ранним, но уже достаточно знойным августовским утром 1932 года в одном из будущих цехов тракторного гиганта мы — поэт Семен Уланов и я — сидели на бревнах, приготовленных для возведения внутренних лесов, и беседовали о делах художественной литературы, о челябинских литераторах. Сема рассказывал немногословно, но весьма охотно. Вдруг он как-то встрепенулся и сказал:
— А вот и Костя Реут.
Я взглянул в сторону, куда Сема указал кивком головы, и в перспективе огромного цеха увидел быстро шагающего к нам юношу — высокого, стройного, в клетчатой ковбойке, в зеленой шляпе бойскаута. Подойдя, он сразу же завел разговор о стихах.
— В стихотворении «Поезд» есть две завидно хорошие строчки.
— Какие? — спросил я (речь шла о моем стихотворении).
— «Белый дымок, зацепившись за куст, оторвался от паровоза»…
А дальше был темпераментный и острый обмен мнениями, после которого мы почувствовали себя словно бы давно знакомыми. Запомнилась одна его фраза: «Строки, вписанные в строфы «для мебели», я ненавижу и в собственных стихах борюсь с ними по мере сил»…
В последующие годы я много раз убеждался, как предельно искренен и честен был Костя в своих высказываниях о творчестве товарищей. Вот тут уж действительно его радовала не только каждая новая удача, а каждая удачная строка пусть даже и в неудачном стихотворении. Всегда живой и веселый, остроумный — в дружеской ли беседе или в яростном споре, — он то и дело читал полюбившиеся ему строки. Порой исправлял их и декламировал — проверял на нас: действительно ли так лучше, как предлагает он.
Когда ему самому или кому-либо из товарищей удавалось отлить прекрасную поэтическую пулю, Костя искренне ликовал. Он говорил: «Я прощаюсь с вами, друзья, ибо улетаю на седьмое небо!» А если в хорошем стихе не все было ладно, он убеждал нас: «Давайте, товарищи, сядем вокруг стола, доведем вещь до должного уровня!»
Так по его приглашению мы однажды сели вокруг стола втроем — Костя Реут, Борис Ручьев и я (к тому времени все трое жили уже в Свердловске) — и написали стихотворение об армейской спартакиаде, которая проводилась зимой 1934 года в окрестностях города. Так по его же идее мы коллективно написали пьесу с массой стихов (даже «пригласили в компанию» Владимира Маяковского с его «Мелкой философией на глубоких местах»). Пьеса — я забыл ее название, — увы, похоронена где-то в архивах Свердловского драматического театра.
Поэзия для Кости всегда была поиском, тяжким трудом золотоискателя, умеющего отличить благородный металл от обманки. Он не любил тех, кто не давал себе этого труда и был слишком увлечен своим «я».
Костя прочел это стихотворение и спросил поэта:
— Слушайте, а где же посвящение: «Себе, любимому, талантливому и вдохновенному, посвящает автор»?
Когда ему читали серую вещь, Костя вежливо говорил автору: «Вы меня ничем не удивили». И старался убедить стихотворца, что труд, затраченный им, пока еще себя не оправдал. Но если автор начинал твердить о том, что он уже печатается, что он уже издал книгу, что другие мастера поэзии совсем другого мнения о его стихах, — в правом (всегда в правом!) уголке губ Кости Реута начинала змеиться усмешка. В этих случаях он не щадил.
Помню, один юноша, считавший себя мастером поэтических произведений на тему «раньше и теперь», принес ему стихотворение о колхознице-трактористке, которая, выступая на собрании, заявляла:
Костя попытался «разобрать и собрать» сочинение, чтобы по частям показать, что в нем плохо. Но самовлюбленный автор и слушать не хотел: он хвалил свой стих за сопоставление времен, за красочный народный язык, Косте пришлось использовать образец ответа, который он считал самым вежливым:
— Знаете, что сказал поэт Никола Буало королю Людовику, когда тот прочитал ему свои стихи? «Для Вашего Величества нет ничего невозможного. Вы, Ваше Величество, хотели написать плохие стихи. И Вашему Величеству это блестяще удалось!»
Я видел Константина Реута в творческом росте, в динамике развития таланта, в мужании его поэтического голоса. Он любил людей, тех, кто его окружал, с кем он встречался как журналист по заданиям редакций или просто сталкивался на дороге жизни. Он очень четко запоминал лица, мгновенно схватывал особенности характеров, подчеркивал и слабинки — с единственной целью: чтобы еще сильнее высветить сильные стороны той или иной натуры.
Но особенно любил детей. Он говорил нам, что если у него родится дочь, он назовет ее Глоди — именем внучки Кола Брюньона, составившей великую радость старого мастера. У Кости родился сын, он назвал его Феликсом, в честь деда. Мне довелось наблюдать, как Костя занимался физическим воспитанием своего крепыша и был очень счастлив.
Однажды в компании я в шутку сказал о Косте: «Юноша бледный со взором горящим!» Эти слова привились и вошли в обиход. Написал их Валерий Брюсов, рисуя образ вдохновенного поэта.
Но применяя эту характеристику к Косте Реуту, следовало учитывать «бледность» лишь символическую. Костя был весь в отца, человека крепкого и здорового, и румянцем обделен не был. Что касается «взора горящего» — тут все соответствовало истине. В серых холодноватых глазах Кости всегда блестел свет вдохновения.
…В один из воскресных дней сентября 1940 года мы сидели с Костей в тени павильона на плотине свердловского пруда, пили пиво и говорили о делах.