Михаил Барщевский – Наследство и наследники. Том I (страница 49)

Однако следующие установки Верховного Суда РФ подчеркивают значение молекулярно-генетической экспертизы. Так, согласно пункту 21 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 16 мая 2017 г. № 16 «О применении судами законодательства при рассмотрении дел, связанных с установлением происхождения детей», в соответствии с частью 3 статьи 79 ГПК РФ при уклонении стороны от участия в экспертизе, непредставлении экспертам необходимых материалов и документов для исследования и в иных случаях, если по обстоятельствам дела и без участия этой стороны экспертизу провести невозможно, суд, в зависимости от того, какая сторона уклоняется от экспертизы, а также какое для нее она имеет значение, вправе признать факт, для выяснения которого экспертиза была назначена, установленным или опровергнутым. Указанный вопрос разрешается судом в каждом конкретном случае в зависимости от того, какая сторона, по каким причинам не явилась на экспертизу или не представила эксперту (экспертам) необходимые предметы исследования, а также какое значение для нее имеет заключение эксперта (экспертов), исходя из имеющихся в деле доказательств в их совокупности. В этих целях суду, в частности, следует проверить, имелись ли обстоятельства, объективно препятствовавшие явке родителя с ребенком на экспертизу, разъяснялись ли данному лицу положения части 3 статьи 79 ГПК РФ, назначался ли новый срок для проведения экспертизы, какие иные доказательства представлены сторонами в суд в подтверждение (опровержение) заявленного требования[366].

Современное законодательство отличается в этом вопросе от прежнего. В ранее действовавшей норме статьи 48 КоБС РСФСР при установлении отцовства суд должен был принимать во внимание совместное проживание и ведение общего хозяйства матерью ребенка и ответчиком до рождения ребенка, или совместное воспитание либо содержание ими ребенка, или доказательства, с достоверностью подтверждающие признание ответчиком отцовства. То есть осознанное поведение потенциального отца, свидетельствовавшее о признании им ребенка, было приоритетным. Такой подход, однако, подвергался критике, и на основании новой нормы статьи 49 СК РФ сформировалась новая практика. Но потенциальный отец порой не всегда в курсе даже самого факта беременности. И не секрет, что иногда вопрос об отцовстве поднимается женщиной исключительно с целью получения материального содержания на ребенка (алиментов).

Как отмечает Е. Д. Гаврилюк, зачастую женщина ставит мужчину в известность о своей беременности или рождении ребёнка и, если он не желает быть отцом добровольно, он становится им принудительно[367]. Вполне резонно у автора в этой связи возникает вопрос: с какой целью отцовство устанавливается принудительно? И справедливо указывается, что если мужчина не желает быть отцом ребенка добровольно, то трудно представить, что он будет осуществлять обязанности родителя не по своей воле.

Далее исследователь замечает, что родительские обязанности, как известно, не исчерпываются только необходимостью содержать детей материально, к тому же взыскиваемые суммы могут быть ничтожно малы либо вообще отсутствовать, поскольку взыскание невозможно в силу отсутствия заработка, и т. д.[368]. И это действительно важно. Каждому ребенку, безусловно, хочется иметь реального, а не формального отца. Поэтому представляется, что подход к определению отцовства, основанный на осознанном участии в появлении ребенка на свет, его развитии и воспитании, кажется более гуманным как по отношению к ребенку, так и по отношению к остальным участникам рассматриваемых отношений.

ДЛЯ ЮРИСТОВ:

Вопрос о методах доказывания отцовства неоднократно становился предметом рассмотрения Конституционного Суда РФ, который отмечал, что заключение экспертизы по вопросу происхождения ребенка являлось и является лишь одним из доказательств, которое суд оценивает в совокупности с другими имеющимися в деле доказательствами (показаниями свидетелей, письменными и вещественными доказательствами и т. д.). Согласно статьям 67 и 86 ГПК РФ никакие доказательства не имеют для суда заранее установленной силы[369]. При этом в Определении от 17 октября 2006 г. № 414-О Конституционный Суд РФ указал, что осуществленное федеральным законодателем в рамках его ведения изменение подхода к оценке доказательств при установлении отцовства не означает полный отказ от предусматривавшихся в прежнем законодательстве критериев, в частности от подтверждения отцовства фактом совместного воспитания либо содержания ребенка. Это корреспондирует правовой позиции Европейского Суда по правам человека, который в Постановлении от 1 июня 2004 г. по делу «Леббинк (Lebbink) против Нидерландов» указал, что биологическое родство, не подкрепленное какими-либо дополняющими его юридическими или фактическими элементами, указывающими на существование тесных личных связей между родителем и ребенком, не может считаться достаточным для того, что на них распространялось действие гарантий статьи 8 «Право на уважение частной и семейной жизни» Конвенции о защите прав человека и основных свобод[370]. (Замечу в скобках, что, прочитав упомянутое решение Европейского Суда, один мой остроумный коллега сказал приблизительно следующее: «Ну да, у них там создание детей – волевой акт при явном волеизъявлении обеих сторон иметь ребенка, а у нас – последствия эксплуатации «источника повышенной опасности», ответственность без вины…»).

В отношении суррогатного материнства следует отметить, что с точки зрения действующего законодательства оно представляет собой вынашивание и рождение ребенка по договору, заключаемому между суррогатной матерью (женщиной, вынашивающей плод после переноса донорского эмбриона) и потенциальными родителями, чьи половые клетки использовались для оплодотворения, либо одинокой женщиной, для которых вынашивание и рождение ребенка невозможно по медицинским показаниям (пункт 9 статьи 55 Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации»).

Согласно пункту 10 статьи 55 указанного закона суррогатной матерью может быть женщина в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет, имеющая не менее одного здорового собственного ребенка, получившая медицинское заключение об удовлетворительном состоянии здоровья, давшая письменное информированное добровольное согласие на медицинское вмешательство. При этом женщина, состоящая в браке, зарегистрированном в порядке, установленном законодательством Российской Федерации, может быть суррогатной матерью только с письменного согласия супруга, а суррогатная мать не может быть одновременно донором яйцеклетки.

Напомним, что лица, состоящие в браке между собой и давшие свое согласие в письменной форме на имплантацию эмбриона другой женщине в целях его вынашивания, могут быть записаны родителями ребенка только с согласия суррогатной матери – женщины, родившей ребенка (абзац второй пункта 4 статьи 51 СК РФ).

Конституционный Суд РФ в Определении от 15 мая 2012 г. № 880-О признал, что указанная модель правового регулирования, не будучи единственно возможной, не выходит за пределы правотворческих полномочий федерального законодателя[371]. По мнению Конституционного Суда РФ, законодательно предусмотренное право суррогатной матери давать согласие на то, чтобы при государственной регистрации рождения ребенка его родителями были записаны генетические родители, означает имеющуюся у нее возможность в записи акта о рождении ребенка записать себя матерью ребенка, что фиксируется и в свидетельстве о его рождении (статьи 14, 17 и 23 Федерального закона «Об актах гражданского состояния»), обуславливая тем самым для женщины, родившей ребенка, права и обязанности матери (статья 47 СК РФ). Однако, рассматривая аналогичные положения законодательства с точки зрения их применения на практике, Верховный Суд РФ отметил, что вместе с тем судам следует иметь ввиду, что в случае, если суррогатная мать отказалась дать согласие на запись родителями потенциальных родителей, то данное обстоятельство не может служить безусловным основанием для отказа в удовлетворении иска этих лиц о признании их родителями ребенка и передаче им ребенка на воспитание[372]. Одновременно Верховный Суд РФ указал, что в целях правильного рассмотрения дела суду, в частности, следует проверить, заключался ли договор о суррогатном материнстве и каковы условия этого договора, являются ли истцы генетическими родителями ребенка, по каким причинам суррогатная мать не дала согласия на запись истцов в качестве родителей ребенка, и, с учетом установленных по делу обстоятельств, а также положений статьи 3 Конвенции о правах ребенка, разрешить спор в интересах ребенка[373].

Такая позиция Верховного Суда РФ представляется оправданной, поскольку в противном случае потенциальные родители ставятся в заведомо зависимое положение от суррогатной матери, которая в любой момент может «присвоить» их или предоставленный ими донорский биологический материал, имплантированный в ее организм, и лишить их возможности быть родителями долгожданного младенца. Ведь обращение к институту суррогатного материнства зачастую остается для них последним шансом завести собственного ребенка.