Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 79)
Казаки быстро восстановили разрушенный мост, и атаман начал переправу войск. В это время совместно с корпусом Платова действовала пехота генерала Алексея Ермолова. Через Днепр лошадей переправляли весьма оригинальным способом: коням спутывали ноги и, положив их на бок, протаскивали за хвост по доскам, уложенным на льду.
Многочисленные пленные, захваченные казаками, обременяли их, задерживая движение корпуса и снижая скорость преследования неприятеля. «Пленные наводят мне великое затруднение, – жаловался Матвей Иванович главнокомандующему, – я не могу свесть счету за быстрым маршем… От Орши взято в плен более пяти тысяч человек, в том числе много офицеров и генерал Дзевановский».
На марше Платов получил весьма приятное для себя известие: указом императора Александра Первого за выдающие воинские заслуги перед Россией он получил титул графа Российской империи, о котором мечтал давно. Ускорению появления императорского указа много способствовал Кутузов, направивший двадцать седьмого октября из Ельни в Петербург ходатайство о возведении донского атамана в графское достоинство. Императорский указ сенату под номером двести шестьдесят шесть последовал два дня спустя. Матвей Иванович стал вторым в истории Дона графом, после Федора Петровича Денисова. Матвей Иванович не скрывал своей радости по этому поводу. И, принимая поздравления от сослуживцев, повторял: «Мне-то уж титул сей особливо и не надобен, а вот графинюшка Мария Матвеевна рада будет без памяти». Атаман имел ввиду свою младшую, любимую дочь, сын которой в дальнейшем наследовал графский титул.
Поздравил Платова с возведением в графское достоинство и Михаил Илларионович Кутузов. «Чего мне хотелось, – писал он в специальном послании на имя атамана, – то Бог и государь исполнили, я вас вижу графом Российской империи; ежели бы подвиги ваши, начав с шестого октября (1812 года. –
Впоследствии был утвержден герб графа Платова. На нем два казака со знаменами, полученными донцами за боевые подвиги в войнах России, поддерживали подобие короны, составленной из оружия, кивера и двуглавого российского орла. Все это покоилось на четырехугольном изображении герба города Черкасска и Земли Войска Донского. В центре, в окружении бунчуков, насек и орлов, изображен Платов на коне. Внизу нарисованы пушки и знамена. И под всем этим девиз Платова: «За верность, храбрость и неутомимые труды». Этот герб графского рода Платовых был внесен в 9-ю часть «Общего Гербовника» российского дворянства[960].
…Стояла поздняя осень, дороги испортились окончательно. Повозки французов, груженные награбленным в Москве добром, тащились с великим трудом, многие из них застревали или ломались. Пришлось со многих телег сбрасывать московскую добычу прямо в грязь. Пространство вокруг большой дороги было усеяно ценными предметами: картинами, бронзовыми и серебряными канделябрами, множеством редких книг в дорогих переплетах.
Ко всем бедам прибавился голод, и французы вынуждены были пожирать павших лошадей, чтобы не умереть от голодного истощения. Сержант Великой армии Жан-Батист Бургонь, прошедший весь скорбный для французов путь отступления, писал: «Я кончил свой жалкий ужин, состоящий из кусочка печенки от лошади, убитой нашими саперами, а вместо питья проглотил пригоршню снега. Маршал Мортье также съел печенки, зажаренной для него денщиком, но только он ел ее с куском сухаря и запил каплей водки; ужин, как видите, не особенно изысканный для маршала Франции, но и то было еще недурно при нашем злосчастном положении»[961].
К середине ноября отступление разбитой русским народом иноземной рати превратилось в бегство. Об этом хладнокровно и объективно свидетельствуют многочисленные документы того периода.
«Неприятельская расстроенная и изможденная армия не ретируется, а бежит в большом беспорядке, – писал Платов генералу Витгенштейну, чей корпус действовал против французов на петербургском направлении, а сейчас шел на соединение с наступающей армией Кутузова, – в прошлую ночь арьергард ее вышел, оставя Толочин. Каждый день оставляет он мне более тысячи пленных, кроме убитых».
На пути движения Платов и его сотоварищ генерал-майор Ермолов наблюдали картины ужасных страданий солдат и офицеров наполеоновской армии, деморализованной беспрерывными нападениями солдат, казаков и партизан. «Тысячи были замерзших и умерших людей, – писал о тех дня Алексей Петрович Ермолов. – Нигде не было пристанища; местечки и селения обращены в пепел и, умножавшиеся пленные, все больные и раненые, большое число чиновников, должны были ожидать неизбежной смерти. Ежеминутное зрелище страждущего человечества истощало страдание и само чувство сожаления притупляло».
писал выдающийся русский поэт Иван Никитин.
Но голод и холод испытывали не одни только французы. От этого страдали и русские солдаты и казаки. Все селения и мызы на их пути были превращены захватчиками в дымящиеся кучи пепла. Лишь голые закоптелые стены и кирпичные трубы сиротливо высились над безмолвным холодным пространством, мрачно напоминая и русским и французам, что некогда здесь стояли добротные дома, в которых теплилась мирная покойная жизнь…
Часто случалось, что у казаков на обед не было даже сухарей, не говоря о хлебе, мясе и вине. Вьюки отстали на переправах, затерявшись где-то в бездорожье. Если на привалах кому-нибудь из казаков удавалось отыскать в земле несколько мерзлых картофелин, все бросались к тому месту, саблями и пиками разрывали землю, лихорадочно пытаясь отыскать желанные клубни спасительного картофеля. И если кому-то везло, он тут же, счастливый, съедал картофель сырым. Когда наступила зима, и исчезла даже эта мизерная возможность находить картофель, казаки распаривали в снежной воде, подогретой на костре, горсть ржи и утоляли лютый голод. Казачьи лошади при этом довольствовались всего лишь рубленой соломой.
«Русская армия тоже страшно терпела, – вспоминал офицер 6-го корпуса 1-й армии Николай Митаревский, – и даже более, чем наполеоновская, так как шла сзади ее, а, следовательно, должна была продовольствоваться остатками от нее… И не только ни от кого не слышно было ропота и жалоб, но даже было в обыкновении хвалиться пренебрежением к неудобствам»[962].
Как видно из этих документов, от холода и голода в равной степени страдали все, но теплолюбивая французская натура уступала суровой русской, и тысячи солдат и офицеров Великой армии устилали своими трупами бескрайние равнины и перелески России.
О тех славных и страшных днях Кондратий Рылеев писал:
Таковы были героические будни донских казаков в те дни осени достопамятного 1812 года.
Несмотря на неудачи своей армии и огромные потери, Наполеон еще не сдавался и, по обыкновению, не падал духом. Он рассчитывал на свежую австрийскую армию фельдмаршала Шварценберга, не зная того, что Австрия, силой оружия принужденная к союзу с Наполеоном и выставившая свою армию, не собиралась воевать против России, заключив с ней тайный антинаполеоновский договор. Но у Бонапарта имелись еще корпуса: 2-й маршала Шарля-Николя Удино и 9-й маршала Клода-Перрена Виктора, действовавшие на петербургском направлении против генерала Витгенштейна. И теперь, когда Витгенштейн с корпусом двигался к Березине, чтобы захлопнуть ловушку для армии Наполеона, Виктор и Удино пошли на соединение с отступающими полками некогда Великой армии. Удино вышел на Борисовскую дорогу к Бобре и получил приказ императора очистить путь отступающим французским войскам для переправы через Березину, маршал Виктор должен был прикрыть их отступление.
Усиленная двумя этими корпусами, армия Наполеона вновь увеличилась до 80 тысяч человек. В своих депешах Виктору и Удино император ни словом не обмолвился о тяжести отступления Великой армии, да и сам «отступной марш», уже превратившийся в бегство, трактовался им как «планомерный стратегический отход» на зимние квартиры. Поэтому ни Виктор, ни Удино, ни тем более их солдаты и офицеры не подозревали о плачевном состоянии Великой армии. И когда свежие корпуса французов встретились с отступающими войсками, их удивлению не было предела. Вместо грозных завоевателей, сытых и сильных, мимо них один за другим проходили какие-то тени, призраки, одетые в лохмотья, в женские солопы вместо мундиров и киверов, закутанные в оборванные плащи или куски разрезанных ковров, с ногами, обернутыми в грязные тряпки. Шла тень Великой армии! Ее былое величие и сила были оставлены там, в далеких и гибельных просторах страшной и грозной во гневе России. В общей массе солдат понуро брели полковники и генералы без полков, бригад и дивизий, оборванные, голодные и злые на судьбу, русских и своего императора, который завел их в эту варварскую страну за сотни лье от милой и теплой Франции, обещая богатство и славу, а взамен давший позор поражения и смерть десятков тысяч солдат армии, некогда действительно великой!