Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 102)
В десять часов дня 19 марта 1814 года части союзной армии, главным образом русская и прусская гвардия, во главе с императором Александром I, одетом в темно-зеленый кавалергардский сюртук и восседавшем на своем белом коне Марсе, триумфально вступили в столицу Франции. Рядом с императором Александром гарцевали на конях лейб-казаки графа Орлова-Денисова – личная охрана русского государя. В последний раз вражеские войска вступали в Париж в XV в. во время Столетней войны: это были англичане.
«Весна была в полном разгаре, утро было превосходное, город был облит лучами солнца, когда государь наш и прусский король, в сопровождении гвардии и блестящей многочисленной свиты, имели парадный въезд в Париж, – описывал историк С. М. Любецкий этот триумфальный для русских момент. – Граф де ля Рошфуко встретил их белым знаменем, предлагая себя в проводники Александру. Роялисты и мэры города (в числе которых был 80-летний принц де Линь, воевавший еще с Суворовым против турок с сыном которого Платов брал Измаил в 1790 году. –
Государь, проезжая мимо Вандомской колонны, на которой, как известно, поставлена статуя Наполеона, сказал: «Если бы я стоял так высоко, то у меня закружилась бы голова». Народ собирался накинуть петлю на этого истукана, чтобы свергнуть его на землю, но Александр не допустил этого, сказав: «Я пришел сюда не разорять»… В первый раз тогда Париж огласился звуками русского Преображенского марша, в первый раз еще раздалось в стенах его наше «ура!»… Александр… остановился в доме Талейрана»[1166].
В составе русской армии вступали в Париж и казаки атамана Платова. Когда-то в одном из своих бюллетеней лета 1812 года Наполеон «говорил, что приведет в Париж для показа пленных русских казаков»[1167], и вот теперь они сами пришли в Париж!
На улицах поверженной столицы Франции лежали кучи щебня и штукатурки, битый кирпич и деревянные щепки; в стенах некоторых домов виднелись следы от ядер, которые валялись тут же.
Бульвары центральных улиц были сплошь покрыты разномастно разодетым людом. «Обнаженные деревья бульвара, вместо листьев, ломились под тяжестью любопытных, – писал Н. А. Бестужев в повести “Русский в Париже 1814 года”. – Из каждого окна спущены были цветные ткани; тысячи женщин махали платками; восклицания заглушали военную музыку и самые барабаны». Наряженные по-праздничному, с белыми лилиями в петлицах сюртуков и мундиров, радостно толпились сторонники Бурбонов. Приверженцы Наполеона стояли на тротуарах молча, слезы горечи и позора застилали им глаза. С приближением казачьих сотен, словно ветер, прошелестел по толпе шум:
– Les cosagues! Les enfants des Steppes![1169]
С любопытством и страхом глазели парижане на грозных своих противников, теперь с добродушным видом вступавших в столицу Франции. Легкий ветерок шевелил султаны на казачьих головных уборах, отблески лучей солнца горели на начищенных пиках, крестах и медалях, казаков. С удивлением обнаружили парижане, что реальные казаки вовсе не похожи на тех страшных казаков с плакатов, которыми по приказу Наполеона были увешаны стены парижских домов накануне штурма горрода, и на которых донцы были изображены «в виде грязных великанов в мохнатых шапках, украшенных связками человеческих ушей, валявшихся в лужах или поджигавших дома»[1170]. По пути движения казаки заговаривали с парижанками. «Один казак держал на седле маленькую девочку, – писал Н. А. Бестужев в книге «Русский в Париже 1814 года», – которая, сложив ручонки, глядела с умилением на императора, у другого за спиною сидела прекрасная графиня де Перигор (бывшая после герцогиня Дико, племянница Талейрана), которой красота, возвышаемая противоположностию грубого казацкого лица, обращала на себя взоры всей свиты государей и войск, проходивших мимо с развернутыми знаменами, с военною музыкою, с громом барабанов, в стройном порядке, посреди непрерывных и оглушающих кликов народа»[1171].
Атаман Платов в парадном генеральском мундире с двумя бриллиантовыми звездами и бриллиантовым пером на шапке привлекал всеобщее внимание. Слава о легендарном предводителе неутомимых казаков, победителей самого Наполеона, перегнала его самого и вступила в Париж раньше знаменитого атамана.
– Да здравствует император Александр! Да здравствуют Бурбоны! – ревели роялисты, нацепив на шляпы белые кокарды, цвет знамени возвращавшихся в Париж Бурбонов.
– Виват атаман Платов!
– Да здравствует Россия! Дайте нам мир, храбрые русские!
Солдаты русских полков, входивших в Париж, распевали недавно сложенную песню:
На следующий день Платов, под впечатлением происшедшего триумфа, отправил письмо императрице Елизавете Алексеевне, в котором передал атмосферу входа победоносного российского воинства в поверженный Париж. «Торжества сего я не в состоянии описать, – делился атаман своими впечатлениями с императрицей, – но верноподданейше доношу только, что в прошедших веках не бывало такого и едва ли будет в будущих. С обеих сторон было неизобразимое радостное восхищение, сопровождавшееся восклицанием многочисленнейшего народа жителей Парижа: Да здравствует Александр! Устроивший благоденствие и мир целой Европы»[1174].
Торжественно пройдя по Парижу, некоторые казачьи полки были размещены не в домах парижан (дабы их не стеснять!), а в заранее отведенных для них казармах, устроив по поводу великой победы знатный пир. Часть казаков разбили биваки прямо в городском саду на Елисейских полях, купая своих коней в Сене. Часть лейб-гвардейских казаков все-таки определили на постой в парижские усадьбы, что не вызвало большого энтузиазма у их владельцев. Оформитель парижских торжеств русского императора француз Пьер Фонтен вспоминал: «…Ко мне явилось четырнадцать гигантов-казаков с лошадьми и поклажей, заявив, что у них имеется распоряжение занять мой дом и столоваться у меня. Я решил смириться с первым пунктом, чтобы хотя бы избежать второго»[1175]. Поразмыслив, Фонтен предпочел вообще покинуть дом. Другие казачьи полки биваками стояли в пригороде Парижа Фонтенбло, недалеко от дворца Наполеона. Некоторые источники 1814 года отмечали, что из-за плохого снабжения казаков продовольствием «в бытность их пребывания у дворца Наполеона в Фонтенбло они выловили и съели достославных карпов в тамошних заповедных прудах»[1176], которых разводили здесь с шестнадцатого столетия и которые достигали «размера с человека».
С этого дня для донских казаков началась праздничная жизнь. Они стали самым известным и удивительным открытием Парижа и парижан, от них веяло романтикой далеких степей, забытым рыцарством. Казаки были желанными гостями везде: казачьи офицеры в модных светских салонах и театрах, рядовые казаки в домах простых парижан, в кафе и ресторанчиках. Именно тогда в Париже появились первые «бистро» – кафе быстрого обслуживания. Говорят, что нетерпеливые донцы, зайдя в кафе, заказывали вино и еду, торопя при этом обслуживавших их французов: «Быстро! Быстро!» Не за все доблестные донцы успевали заплатить гостеприимным парижанам, поэтому все долги русских солдат, казаков и офицеров покрыл командующий русским оккупационным корпусом во Франции М. С. Воронцов, заплатив из личных средств полтора миллиона рублей, продав имение Круглое, доставшееся ему в наследство от знаменитой своей тетки Екатерины Дашковой[1177].
Приехавший в это время в Париж в свите герцогини Курляндской немецкий миниатюрист, акварелист, гравер и литограф Георг-Эммануэль Опиц (1775–1841) создал целую серию акварелей, на которых изображен быт донцов в Париже: казаки на Елисейских полях, купание казачьих лошадей в Сене, казаки на улице, ведущей к Вандомской площади, казаков приглашают зайти в кофейню, казаки на рынке, казаки в Пале-Рояле, русские казаки на улице
На другой день в кварталах парижской бедноты царила враждебная тишина. Париж аристократический и буржуазный ликовал, предаваясь пирам и весельям; в опере шли представления, прерываемые шумными манифестациями роялистов. Князь Талейран (которого атаман Платов называл – Талердан), бывший министр иностранных дел, давно изменивший Наполеону, был избран членом временного правительства. В прессе, захваченной роялистами, появился ряд злых памфлетов, обрушившихся на поверженного императора. Враги отказывали ему даже в имени, презрительно называя «Николаем», «Толстяком».