Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки и его окончание (страница 27)

Ханс выслушал очень внимательно, видно, поняв большую часть сказанного, а в том что не понял, ощутив скрытую опасность. И всё же он сказал, что нет, К. не сможет поговорить с отцом, тот его невзлюбил и, наверное, будет обращаться с ним так же, как учитель. Он застенчиво улыбнулся, когда говорил о К., но об отце сказал с горечью и грустью. Однако, добавил он, возможно, К. всё-таки сможет поговорить с его матерью, но только без ведома отца. Здесь Ханс немного подумал, пристально глядя в одну точку, словно женщина, которая замыслила что-то запретное и теперь ищет способ сделать это безнаказанно, и сказал, что, возможно, послезавтра вечером отец пойдёт в господскую гостиницу по своим делам, и тогда он, Ханс, зайдёт за К. и отведёт его к матери, если конечно, она согласится, что пока всё ещё очень сомнительно. Потому что она никогда ничего не делает против воли отца, и соглашается со всем, что он говорит, даже если Хансу ясно видно, насколько это неразумно. Теперь выходило так, что Ханс сейчас сам искал себе помощи К. против своего отца; он словно обманывал себя, думая, что хочет помочь К., в то время, как на самом деле хотел выяснить, сможет ли этот внезапно появившийся чужой человек, на которого даже его мать обратила внимание, что-то сделать, поскольку больше никто в округе не может оказать ей помощи. Едва ли до сих пор по внешности и словам мальчика можно было догадаться, насколько он был скрытен и бессознательно хитер! Понять это можно было только из его нечаянных признаний, вызнанных мимоходом или намеренно. А теперь, во время долгого разговора с К., он размышлял о трудностях, которые предстояло преодолеть. Но при всём желании Ханса, он видел, что они почти непреодолимы. Погруженный в свои мысли, но всё ещё ожидая помощи, он всё время поглядывал на К., беспокойно моргая глазами. Он не мог ничего сказать матери до ухода отца, иначе отец неизбежно узнает об этом, и тогда всё провалится, значит, он мог упомянуть об этом только позже, но не резко и неожиданно, принимая во внимание её состояние, а постепенно и при удобном случае. Только тогда он сможет попросить согласия матери, а потом прийти за К., но не будет ли это слишком поздно, когда уже нависнет угроза возвращения отца? Нет, это всё-таки никак невозможно. К. же, напротив, принялся доказывать мальчику, что это возможно. Не нужно бояться, что не хватит времени; будет достаточно даже короткого разговора, краткой встречи, и Хансу не придётся идти за К., тот будет ждать, спрятавшись рядом с домом, и как только Ханс подаст ему знак, К. тут же явится. Нет, сказал Ханс, К. нельзя ждать возле дома – он снова заволновался о чувствах матери – К. не должен приходить без её дозволения, а сам Ханс не может вступить в тайное соглашение с К. без ведома матери, так что ему придётся зайти за К. в школу, и не раньше, чем мать узнает об этом и даст разрешение. Хорошо, сказал К., но тогда это действительно рискованно; отец Ханса может застать его в доме, а даже если и нет, мать Ханса будет так бояться, что вообще не пустит К, и всё опять рухнет, но уже из-за отца мальчика. Но Ханс снова принялся возражать, и так они спорили без конца. Но ещё до этого К. подозвал Ханса со скамьи к себе поближе, поставил его между колен и время от времени ласково гладил его по макушке. И хотя Ханс продолжал упрямиться, все же эта близость понемногу способствовало их взаимопониманию. В конце концов они договорились о новом плане: сначала Ханс расскажет матери всю правду, но, чтобы ей было легче согласиться, добавит, что К. также хочет поговорить с самим Брунсвиком, правда, не о ней, а о своих делах. Это имело смысл, ибо в ходе разговора К. вспомнил, что, как бы ни был опасен и неприятен Брунсвик в других отношениях, он, в сущности, не должен быть К., врагом, поскольку Брунсвик, по крайней мере, по словам старосты, был предводителем тех, кто выступал за назначение землемера, пусть даже и по своим местечковым соображениям. Так что приезд К. в Деревню должен был быть желанным для Брунсвика, хотя, правда, в таком случае было непонятно, почему он так неприязненно встретил К. в первый день и так плохо, по словам Ханса, к нему относится. Но, возможно, чувства Брунсвика были задеты тем, что К. сразу не обратился к нему за помощью, или, может быть, возникло какое-то другое недоразумение, которое можно было бы разрешить в нескольких словах. И тогда К. мог бы заручиться поддержкой Брунсвика против учителя, и даже против старосты, и тогда вскроются все эти административные махинации – а по другому их и не назовешь – посредством которых староста и учитель не допускают его к властям в Замке и заставляют его работать школьным сторожем. Если из-за К. дело заново дойдёт до ссоры между Брунсвиком и старостой, то Брунсвик, конечно, привлечёт К. на свою сторону, Тогда К. будет желанным гостем в доме Брунсвика, все силы Брунсвика будут в его распоряжении назло старосте, и кто знает, чего он сможет тогда добиться? А сам К. будет часто находиться рядом с той женщиной; такие мечты играли с К., а он играл с ними, в то время как Ханс, думая только о своей матери, с беспокойством смотрел на молчащего К., словно тот был врачом, погруженным в раздумья, чтобы найти способ вылечить тяжелобольного. Ханс согласился на предложение К. сказать, что тот хочет поговорить с Брунсвиком про должность землемера, хотя бы потому, что это оградило бы его мать от нападок отца, и, в любом случае, это была лишь вынужденная мера, к которой, как он надеялся, не придётся прибегать. Он лишь спросил, как К. объяснит отцу свой поздний визит, и с удовлетворением услышал, хотя и немного потом погрустнел, когда К. сказал, что он сошлётся на своё невыносимое положение школьного сторожа и унизительное обращение с ним учителя, и что всё это, дескать, довело его до отчаяния. Теперь, когда, всё, насколько можно, было обдумано, и, по крайней мере, появилась хоть какая-то надежда на успех, Ханс повеселел, освободившись от бремени тяжёлых размышлений, и ещё немного по-ребячески поболтал, сначала с К., а потом с Фридой – та уже долго сидела рядом, занятая какими-то своими мыслями, и только теперь снова включилась в разговор. Среди прочего она спросила Ханса, кем он хочет стать, когда вырастет, и он, не долго думая, сказал, что хочет быть таким же человеком, как К. Однако, когда его спросили, почему он так решил, он растерялся, а на вопрос, неужели он хочет стать школьным сторожем, он твёрдо ответил «нет». Только при дальнейших расспросах стало ясно, как он додумался до такого желания. Теперешнее положение К. было отнюдь не завидным, а скорее удручающим и унизительным, сам Ханс это хорошо понимал, и ему не надо было спрашивать других, чтобы убедиться в этом; он как раз поэтому и хотел оградить свою мать от встречи и разговора с К. Тем не менее, он сам пришёл к К. за помощью и был счастлив, когда тот согласился её оказать. Он полагал, что и другие могут чувствовать то же самое, и, прежде всего, сама мать, раз она первая упомянула о К. Эти противоречия привели его к мысли, что К., пусть, он сейчас и находится в самом низком и унизительном положении, но когда-то, в каком-то в почти невообразимо далёком будущем он всё равно всех превзойдёт. И это будущее, как бы ни была нелепа сейчас мысль о нём, и гордое восхождение К. казались заманчивыми Хансу. За такую цену он был готов принять К. теперь каким он есть. Особенно по-ребячески и в то же время преждевременно по-зрелому было то, что Ханс смотрел на К. сверху вниз, как на младшего, чьё будущее было еще отдалённее, чем его собственное. С какой-то почти скорбной серьёзностью он говорил об этом, отвечая на настойчивые вопросы Фриды. Но К. подбодрил его, сказав, что знает, почему Ханс ему завидует – его чудесной резной палке, которая лежала на столе, и которой Ханс рассеянно играл, пока они разговаривали. Что ж, сказал К., он умеет вырезать такие палки, и если у них всё получится, он сделает Хансу палку ещё лучше. Ханс был так осчастливлен обещанием К., что можно было решить, что он всё время лишь о ней и думал; он весело попрощался, крепко пожав руку К. со словами: «Значит, увидимся послезавтра».

Глава 14 Упрёки Фриды

Ханс ушёл как раз вовремя, потому что в следующую минуту учитель распахнул дверь и, увидев К. и Фриду, спокойно сидящих за столом, крикнул: «Простите, что вас потревожил! Но не скажете ли вы, когда же наконец здесь приберётесь? Мы там сидим на головах друг у друга, уроки вести невозможно, а вы тут расселись в гимнастическом зале, да ещё прогнали помощников, чтобы вам было посвободнее. Так что живо встали и пошевеливайтесь!» И он добавил, обращаясь к одному К.: «А ты, приятель, быстро неси мне мой завтрак из трактира «У моста»!»

Всё это было сказано свирепым и громким голосом, но слова были относительно безобидными, пусть даже с пренебрежительным тыканьем. К. был уже готов незамедлительно подчиниться, и только чтобы заставить учителя до конца объясниться, он сказал: «Но меня же уволили». – «Уволили или нет, неси мне мой завтрак», – сказал учитель. «Уволен я или нет, вот что я хочу знать», – сказал К. «О чём ты там болтаешь? – огрызнулся учитель, ты ведь не принял увольнения». – «Значит, этого достаточно, чтобы отменить моё увольнение?» – спросил К. «Что касается меня, то нет, поверь мне», – сказал учитель. «Но, как ни странно, староста и слышать об этом не хочет. Так что пошевеливайся, а то и вправду вылетишь». К. был доволен; значит, учитель успел поговорить со старостой, а может, и не поговорил, а просто прикинул, какого тот будет мнения, и это мнение было явно в пользу К. Не успел К. отправиться за завтраком в буфет, как учитель снова позвал его из коридора, то ли потому, что хотел проверить готовность К. выполнять все его приказания, то ли ему просто захотелось поначальствовать, и ему было приятно видеть, как К. бегает взад и вперёд, словно лакей. Со своей стороны, К. понимал, что если он будет уступать слишком сильно, то превратится в раба и козла отпущения, но он решил до определённых пределов всё-таки терпеть учительские капризы, ведь если учитель, как выяснилось, и не может законно его уволить, то сделать его работу неприятной до невыносимости вполне в его силах. А К. теперь гораздо больше, чем прежде, стремился сохранить эту работу.