Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки и его окончание (страница 29)

«Всё, что ты говоришь, – сказал К., который, справившись со своими чувствами, сумел взять себя в руки, – во всех твоих словах есть что-то верное, они не лживы, но от них так и веет враждебностю. Это мысли хозяйки, моего врага, даже если ты считаешь их своими, и только это меня утешает. Но они весьма поучительны; у такого врага можно многому научиться. Она сама мне всего этого не говорила, хотя и не щадила во всём остальном; но, видно, она заранее снабдила тебя этим оружием, надеясь, что ты воспользуешься им в особенно тяжёлую или решающую для меня минуту. И если я злоупотребил твоим доверием, то и она тоже. Но подумай, Фрида: даже если бы всё было именно так, как говорит хозяйка, то плохо было бы только в одном случае – если бы ты меня не любила. Только тогда действительно оказалось бы, что я завоевал твоё сердце расчётом и хитростью ради своей выгоды. Может быть, это входило в мои планы вызвать у тебя жалость, и именно поэтому я явился перед тобой под руку с Ольгой, а хозяйка просто забыла добавить это в список моих проступков. Но если это всё было не так, и никакой коварный зверь тебя не похитил, а ты пришла ко мне, как я к тебе, и мы нашли друг друга, забыв обо всём, скажи мне, Фрида, что тогда? Тогда я стою и за тебя, и за себя, разницы никакой нет, и только такой враг, как хозяйка, может попытаться нас разлучить. Так оно и во всём, и с Хансом тоже. И твои оскорблённые чувства заставляют тебя сильно преувеличивать мой разговор с Хансом, ведь даже если наши с Хансом намерения не совсем совпадают, то никакого противостояния здесь нет, и, более того, наши собственные разногласия не стали для Ханса секретом. Если ты так думаешь, то ты сильно недооцениваешь этого осторожного малого, но даже если он ничего не заметил, я надеюсь, большой беды от этого не случится».

«Так трудно во всё разобраться, К.», – сказала Фрида, вздыхая. «Никакого недоверия к тебе у меня никогда не было, а если я и переняла что-то такое от хозяйки, то я с радостью от этого откажусь и на коленях буду молить тебя прощении, что я, по правде говоря, и делаю непрестанно, даже если говорю злые слова. Но ведь верно и то, что ты многое от меня скрываешь. Ты уходишь и возвращаешься, а я даже не знаю, куда и откуда. А когда Ханс постучал в дверь, ты даже выкрикнул имя Варнавы! О, если бы ты хоть раз позвал меня так же ласково, как ты неизвестно почему выкрикнул это ненавистное имя! Если ты мне не доверяешь, как я могу не испытывать подозрения к тебе? И тогда на меня снова начинает влиять хозяйка, а твоё поведение лишь подтверждает еёслова. Не во всём конечно, я не утверждаю, что она права во всём, ведь разве ты не прогнал своих помощников ради меня? О, если бы ты знал, как я стараюсь найти что-то хорошее во всём, что ты делаешь и говоришь, даже если это меня огорчает». – «Самое главное, Фрида, – сказал К., – ты должна твёрдо знать что я от тебя ничего не скрываю. Но как же меня ненавидит хозяйка, как она старается нас разлучить, и каких только гнусных средств она не применяет, а ты ей поддаёшся, Фрида, как ты ей поддаёшься! Скажи мне, что именно я скрываю от тебя? Ты же знаешь, что я хочу встретиться с Кламмом, и знаешь, что помочь мне в этом ничем не можешь, так что я должен пытаться сам, и ты видишь, что до сих пор мне это не удалось. Неужели мне надо рассказывать про все мои бесполезные попытки, которые и без того меня унижают, и унижаться этим вдвойне? Разве я должен хвастаться тем, что напрасно прождал весь долгий день у саней Кламма, чуть при этом не замёрзнув? А когда я возвращаюсь к тебе, счастливый только тем, что наконец-то избавился от тяжёлых мыслей, я слышу все эти твои обвинения. А Варнава? Да, конечно, я его жду. Он ведь посыльный Кламма, но в том нет моей вины». – «Опять Варнава! – воскликнула Фрида. – Я не верю, что он хороший посыльный». – «Может, ты и права, – сказал К., – но он единственный, другого мне не дали». – «Тем хуже, – бросила Фрида. – Тогда тебе следует его ещё больше остерегаться». – «Боюсь, он пока не дал мне для этого повода, – сказал К., улыбаясь. – Приходит он редко, и то, что он приносит, не имеет значения; ценно только то, что это исходит непосредственно от Кламма». – «Но послушай, – сказала Фрида, – тебе, получается, и Кламм больше не нужен, может быть, это меня больше всего и тревожит. Когда ты всё время хотел встретиться с Кламмом, не обращая на меня внимания, это было плохо само по себе, но теперь ты, будто, избегаешь Кламма, что гораздо хуже, этого даже хозяйка не могла предвидеть. По её словам, моему счастью, пусть шаткому, но вполне настоящему придёт конец в тот день, когда ты осознаешь, что твои надежды на Кламма напрасны. А теперь ты даже и не ждёшь этого дня; вдруг появляется маленький мальчик, и ты начинаешь с ним сражаться из-за его матери, словно тебе воздуха не хватает». – «Ты правильно поняла мой разговор с Хансом, – сказал К. – Да, так оно, на самом деле, и было. Но неужто вся твоя прежняя жизнь так далека от тебя (кроме, конечно, хозяйки, от неё никуда не деться), что ты уже не помнишь, как тяжело бороться чтобы хоть что-то обрести, особенно когда подымаешься с самых низов? Как важно использовать любой способ, дающий хоть какую-то надежду? А эта женщина родом из Замка, она сама мне так сказала, когда я в первый же день заблудился и попал в дом Лаземана. Что может быть естественнее, чем обратиться к ней за советом или даже за помощью? Если хозяйка знает обо всех препятствиях, которые мешают добраться до Кламма, то эта женщина, вероятно, знает, как его отыскать; в конце концов, она сама пришла этим же путём». – «Дорога к Кламму?» – переспросила Фрида. «Конечно к Кламму, куда же ещё? – сказал К. и поднялся на ноги. – Но мне уже пора идти за завтраком для учителя». Фрида вдруг горячо принялась умолять его остаться, с настойчивостью совсем не соответствующей такому пустяковому поводу, словно лишь только его присутствие могло подтвердить все те утешительные слова, которые он ей сказал. Но К. напомнил ей об учителе, указав на дверь, которая могла в любой момент с грохотом распахнуться, и пообещал быстро вернуться, сказав, что ей даже не придётся затапливать печь, он сам всё сделает. Наконец, умолкнув, Фрида сдалась. Когда К. шел по школьному двору, утопая в снегу – тропинку давно пора было расчистить, удивительно, как медленно шла вся эта работа, – он увидел, что один из помощников всё ещё цепляется, полумёртвый от холода, за прутья ограды. Только один, а где же другой? Может быть, К. хотя бы одного из них, наконец, заставил сдаться? Оставшийся помощник всё ещё не пал духом, это было видно, когда он тут же оживился при виде К. и принялся моляще протягивать руки и закатывать глаза в его сторону. «Надо же, – сказал себе К., – это просто образец непреклонности, но тут же не удержался и добавил, – правда, он так может и примёрзнуть к ограде». Однако внешне К. не подал виду, а только погрозил помощнику кулаком, чтобы тот не вздумал приблизиться, и помощник действительно испуганно отступил назад. Фрида в этот момент как раз открывала окно, чтобы проветрить зал перед тем, как топить печь, как они с К. договорились. Тогда помощник, оставив К. в покое, принялся подкрадываться к окну, словно какая-то сила неудержимо влекла его туда. Фрида с растерянным выражением на лице, где смешались жалость к помощнику и беспомощная мольба, с которой она смотрела К., слегка махнула рукой в сторону окна. Было непонятно, отпугивало ли это помощника или напротив, привлекало его, но это не помешало ему подойти ещё ближе. Тогда Фрида быстро распахнула окно, но осталась за ним, держась за ручку, склонив голову набок, широко раскрыв глаза и застыв в безмолвной улыбке. Знала ли она, что скорее завлекает этим, чем отпугивает помощника? Но К. больше не оглядывался; ему хотелось поскорее завершить все дела и вернуться обратно.

Глава 15 В доме у

семьи Варнавы

Наконец, когда уже стемнело, ближе к вечеру, К. расчистил школьную дорожку, сгрёб снег и плотно утрамбовал его по обеим сторонам – теперь дневная работа была закончена. Он стоял у школьной калитки, и вокруг не было ни души. Оставшегося помощника он прогнал ещё несколько часов назад, и ему пришлось довольно долго за ним погоняться; теперь помощник прятался где-то среди крестьянских дворов, и больше на глаза К. не попадался. Фрида была дома; она либо стирала бельё, либо всё ещё купала кошку учительницы. Со стороны Гизы было большой милостью, доверить Фриде купание кошки, хотя само по себе это было довольно неприятным и неподходящим занятием, и К., конечно же, не допустил бы подобного, если бы ему не приходилось, учитывая их многочисленные служебные проступки, использовать любую возможность, чтобы завоевать расположение Гизы. Гиза одобрительно смотрела, как К. принёс с чердака детскую ванночку, согрел воду и, наконец, осторожно посадил кошку в ванну. Затем Гиза полностью оставила кошку на Фриде, так как к ней пришёл Шварцер, знакомый К. с того самого первого вечера. Он поздоровался с К. наполовину смущенно из-за событий случившихся в тот вечер, наполовину весьма презрительно, как и подобало делать при встрече со школьным сторожем, а затем отправился с Гизой в другой класс. На постоялом дворе «У моста» К. рассказывали, что Шварцер, хотя и был сыном одного из помощников кастеляна Замка, но уже давно живёт в деревне из любви к Гизе и благодаря своим связям добился от совета общины назначения его помощником учителя, хотя его работа на этой должности в основном сводилась к тому, что он присутствовал почти на всех уроках, которые вела Гиза, сидя либо на школьной скамье вместе с учениками, либо – что он любил больше – у ног Гизы на кафедре. Этим он никому не мешал; дети давно к нему привыкли, может быть, потому, что Шварцер почти с ними не разговаривал, поскольку он детей не любил и не понимал, заменяя Гизу лишь на уроках гимнастики, а в остальном довольствовался близостью с ней, её теплом и тем, что дышал с ней одним воздухом. Больше всего ему нравилось сидеть рядом с Гизой и вместе с ней проверять тетради учеников. Этим они сегодня и занимались. Шварцер принёс с собой большую стопку тетрадей (учитель отдавал им и свои), и пока ещё было светло, К. видел, как они сидят за маленьким столиком у окна, почти не шевелясь, и склонив головы друг к другу. Сейчас был виден лишь мерцающий свет двух свечей. Серьёзная и молчаливая любовь объединяла обоих. Тон задавала Гиза, хотя она со своим тяжёлым характером иногда могла сорваться на других людей, но сама не потерпела бы подобного поведения ни от кого и никогда, поэтому Шварцеру живому и подвижному как ртуть, приходилось подчиняться ей, медленно ходить, медленно говорить и подолгу молчать. Однако было видно, что за это его щедро вознаграждает близость Гизы, её молчаливое присутствие. Впрочем, возможно, Гиза и не любила его, по крайней мере, в её округлых серых, почти не моргавшие глазах, где казалось, вращались одни лишь зрачки, нельзя было прочесть ответа на подобный вопрос. Видно было, что она терпит Шварцера без возражений, но не ценит этой чести – быть любимой сыном одного помощников кастеляна, и с достоинством носит своё пышное, чувственное тело, независимо от того, смотрит ли на неё Шварцер или нет. Напротив, Шварцер, со своей стороны, постоянно приносил себя в жертву, оставаясь в Деревне; когда от отца за ним приходили посланцы, как это часто случалось, он выставлял их из дома с таким негодованием, словно сделанное ему мимоходом напоминание о Замке и сыновнем долге уже наносило огромный и непоправимый урон его счастью. Впрочем, свободного времени у него было предостаточно, поскольку Гиза обычно дозволяла ему видеть себя только во время уроков и проверки тетрадей, причём не из какого-либо расчёта, а потому что больше всего ценила свои удобства, а следовательно и одиночество, и счастливее всего была, когда могла в полной свободе растянуться дома на кровати рядом со своей кошкой, которая ей совсем не мешала, поскольку уже почти не могла двигаться. Таким образом Шварцер большую часть дня слонялся без дела, но это ему даже нравилось, поскольку всегда давало возможность, которой он часто пользовался, отправиться на Лёвенсгассе, где жила Гиза, подняться к её маленькой каморке в мансарде, постоять и послушать у всегда запертой двери, а затем уйти, установив, что в комнате царит полнейшая и необыкновенная тишина. Иногда последствия такого образа жизни на нём сказывались, правда, не в присутствии Гизы, в нелепых вспышках гнева в те моменты, когда он чувствовал себя уязвлённым в своём служебном высокомерии, что, конечно же, никак не соответствовало его нынешнему положению. Когда же такие случаи происходили, они заканчивались обычно не лучшим образом, как К. убедился на собственном опыте. Удивительно было лишь то, что о Шварцере говорили с некоторым уважением, по крайней мере, на постоялом дворе «У моста», даже когда речь заходила скорее о смехотворных, чем о серьёзных его поступках, и это уважение распространялось в том числе и на Гизу. Тем не менее, Шварцеру, как помощнику учителя, совсем не пристало чувствовать себя столь значительно выше К. На самом деле такого превосходства у него вовсе не было; школьный сторож – это человек, имеющий огромное значение для школы, особенно для такого помощника учителя, как Шварцер; и его нельзя презирать безнаказанно, а если такое пренебрежение и проявляется кем-то в силу своего якобы положения, то, по крайней мере, следует дать возможность и оскорбляемой стороне выказать своё отношение. К. время от времени об этом размышлял, и вообще, Шварцер всё ещё был у него в долгу с того самого первого вечера. Долг этот не уменьшался от того, что последующие дни показали, насколько правильно к нему отнёсся Шварцер, ведь этот приём, вполне мог определить ход всего, что дальше случилось с К. и об этом нельзя было забывать. Из-за Шварцера всё внимание властей, как ни странно, было приковано к К. с самой первой минуты, когда он ещё совершенно чужой в Деревне, никого не зная, бесприютный, измученный долгой пешей дорогой, беспомощный, лежал там на соломенном тюфяке, беззащитный перед нападками любого начальства. А пройди эта ночь спокойно, всё могло бы пойти иначе, тихо и без ненужных докладов чиновникам. По крайней мере, никто бы о нём ничего плохого не знал, и не стал бы ни в чём его подозревать, во всяком случае, ему без колебаний позволили бы провести у них день-другой как прохожему. Все бы увидели, насколько он полезен и надёжен, слух об этом разнёсся бы потом по округе, и он, вероятно, вскоре нашёл бы где-нибудь работу хотя бы батраком. Конечно, он бы не собирался бросать властям вызов своим появлением. Ведь была огромная разница, когда из-за звонка по его поводу подняли среди ночи на ноги всю Центральную Канцелярию и потребовали мгновенного ответа; и когда более того, это сделал человек, такой как Шварцер, явно не пользующийся особым авторитетом среди властей, хоть он это и сделал с видимым подобострастием, но с раздражающей назойливостью; и совсем другое дело, если бы вместо всего этого К. спокойно пошёл на следующий день к старосте и постучался бы в его дверь. Он мог появиться там в приёмные часы, мог сказать, если это потребуется, что он здесь чужой, странствующий человек, который нашёл ночлег у одного из жителей Деревни, и который, без промедления уедет, если не найдёт здесь работу, что, конечно, вполне вероятно, но в любом случае, он ни за что не останется здесь надолго. Так, или примерно так, всё бы и произошло, если бы не влез Шварцер. Власти всё равно занялись бы его делом, но не торопясь, по-деловому, не обращая внимания на нетерпение заинтересованного лица, которое непрестанно требовало бы от них ответов, что вряд ли бы пришлось властям по душе. Правда, К. ни в чём этом не виноват, виновен Шварцер, но тот был сыном кастеляна Замка и внешне вёл себя совершенно корректно, так что вину можно было поставить только К. И в чём же была нелепая причина всего этого? Возможно, небольшая вспышка гнева у Гизы в тот вечер, из-за чего Шварцер шатался по ночи, страдая бессонницей, и вымещал свою злость на К. С другой стороны, конечно, можно сказать, что К. во многом и обязан вмешательству Шварцера. Одно лишь это сделало возможным то, чего К. никогда бы сам не добился, и даже бы не осмелился попробовать, да и власти вряд ли бы это допустили: с самого начала он установил контакт с властями лицом к лицу, насколько это было возможно, открыто и без всяких двусмысленностей. Однако и выиграл он совсем немного; возможно, он теперь был избавлен от того чтобы лгать властям и скрытничать, но в то же время он остался почти беззащитным, в невыгодном положении в его борьбе; и он мог бы впасть в отчаяние, если бы он не напоминал постоянно себе о чудовищной разнице сил между собой и властями. Никакие обман и хитрость, на которые он был способен, не могли бы существенно повлиять на эту разницу, имея лишь совершенно незначительное воздействие. Однако это было лишь самоутешение, которым К. себя успокаивал. Шварцер всё ещё был ему обязан, и если он поначалу причинил К. вред, то, возможно, теперь он мог и бы помочь, ведь К. в будущем понадобится содействие даже в самых незначительных вопросах, не говоря уже об основных его нуждах – а может быть, даже уже сейчас, когда Варнава, похоже, снова его покинул. Из-за Фриды К. весь день не решался идти к Варнаве домой, а чтобы не встречать его в присутствии Фриды, он весь день проработал на улице, и там же остался ждать Варнаву, но Варнава так и не пришёл. Теперь ему ничего не оставалось, как только забежать к его сестрам, хотя бы ненадолго; к тому же, он не будет заходить, просто постоит в дверях, спросит про Варнаву, и тут же вернётся. Приняв такое решение, он воткнул лопату в снег и побежал. Запыхавшись, он добежал до дома семьи Варнавы, коротко постучал, распахнул дверь и, не обращая внимания на то, что было в комнате, задыхаясь, крикнул: «Варнава ещё не пришёл?» И только теперь он заметил, что Ольги нет, и что двое стариков снова дремлют за столом далеко от К. – они даже ещё не поняли, что происходит и лишь медленно поворачивали к нему головы, – и наконец, что Амалия лежит укрытая одеялами на лавке у печи. Испугавшись появления К., она приподнялась и приложила руку ко лбу, словно чтобы прийти в себя. Если бы Ольга была здесь, она бы сразу ответила на его вопрос, и К. мог бы незамедлительно уйти, но теперь ему пришлось подойти к Амалии. Он протянул ей руку, которую она молча пожала, и попросил её успокоить встревоженных родителей, что она и сделала, сказав им несколько слов. К. узнал, что Ольга колет дрова во дворе, а сильно уставшая Амалия – она не сказала причины – только что прилегла; и нет, Варнавы ещё нет дома, но он обязательно скоро вернётся, так как он никогда не остаётся в Замке на ночь. К. поблагодарил её за сведения. Теперь он мог вернуться в школу, но Амалия спросила, не хочет ли он подождать Ольгу. К. в ответ извинился и сказал, что сейчас у него нет времени. Затем Амалия спросила, виделся ли он уже сегодня с Ольгой. Удивлённый, он ответил «нет» и спросил, не хочет ли Ольга сказать ему что-то важное. Амалия сжала губы, будто слегка раздраженно, молча кивнула К., явно собираясь с ним попрощаться, и снова легла на лавку. Лежа, она внимательно оглядела его, словно удивляясь, что он всё ещё здесь. Взгляд её был холодным, ясным, пристальным, как всегда; и направлен он был не на то, что она рассматривала, а соскальзывал в сторону почти незаметно, но явно, и это не могло не тревожить К. Казалось, дело было не в слабости, смущении или притворстве, а в постоянном стремлении к уединению, которое затмевало все остальные чувства, что она ни от кого не скрывала. К. показалось, что он припомнил этот её взгляд, занимавший его в первый вечер, и может быть, всё неприятное впечатление, которое сразу же произвела на него семья, зависело именно от него. Хотя само по себе выражение её лица не отталкивало, оно выражало гордость и подлинную сдержанность. «Ты всегда такая грустная, Амалия, – сказал К. – Что тебя тревожит? Ты можешь мне рассказать? Я никогда раньше не видел такой деревенской девушки, как ты. Только сегодня, только сейчас мне это вдруг пришло в голову. Ты родом из этой Деревни? Ты здесь родилась?» Амалия ответила утвердительно, как будто К. задал только последний вопрос, а потом добавила: «Значит, ты дождёшься Ольги?» – «Не понимаю, почему ты всё время спрашиваешь одно и то же», – сказал К. «Я не могу здесь долго оставаться, меня ждёт невеста». Амалия приподнялась на локтях и сказала, что ничего не знает ни о какой невесте. К. назвал ей имя Фриды. Амалия её не знала. Она спросила, слышала ли Ольга о помолвке, и К. ответил, что, кажется, да; в конце концов, Ольга видела его с Фридой, а такие новости быстро разлетаются по Деревне. Однако Амалия заверила его, что Ольга вряд ли об этом знает, и это её очень расстроит, ведь она, похоже, сама влюблена в К. Она не говорила об этом открыто, потому что она очень сдержанна, но любовь не может не выдать себя, хоть и невзначай. К. был уверен, что Амалия ошибается. Амалия улыбнулась, и эта улыбка, хотя и грустная, осветила её нахмуренное лицо, сделала её молчание красноречивым, а её отчуждённость – объяснимой, словно раскрыв скрытое сокровище, доселе тщательно сохраняемое, и которое, если можно было отнять, но уже не совсем. Амалия сказала, что она уверена, что не ошибается, более того, ей известно, что и К. тоже влюблён в Ольгу, и что приходя сюда под предлогом каких-то посланий от Варнавы, он на самом деле появляется здесь, чтобы увидеть Ольгу. Но теперь, когда Амалия всё знает, ему больше не нужно быть таким осторожным и теперь он может приходить чаще. Это всё, что она хотела ему сказать, добавила она. К. покачал головой и напомнил о своей помолвке. Амалия, казалось, не слишком о ней задумывалась; для неё имело значение лишь непосредственное впечатление, произведённое на неё К., который всё-таки пришёл к ним один. Она только спросила, когда К. познакомился с Фридой; ведь он пробыл в Деревне всего несколько дней. К. рассказал ей о вечере в господской гостинице, на что Амалия лишь коротко заметила, что она была против того, чтобы кто-то брал К. туда. Она попросила Ольгу подтвердить её слова – та как раз вернулась с вязанкой дров, свежая и раскрасневшаяся от холода, сильная и бодрая, словно её обычная тяжеловесная натура преобразилась благодаря работе на улице. Она бросила дрова, непринуждённо поздоровалась с К. и тут же спросила о Фриде. К. многозначительно посмотрел на Амалию, но та, как будто не собиралась признаваться в своей ошибке. Немного раздражённый этим, К. принялся рассказывать о Фриде дольше, чем обычно, описывая тяжёлые обстоятельства, в которых она пыталась как-то устроить хозяйство в школе, и торопясь всё рассказать – ведь он спешил домой – настолько заговорился, что, прощаясь, пригласил обеих сестёр себе в гости. Но он сразу же в перепуге остановился, а Амалия тут же, не дав ему сказать ни слова, заявила, что принимает приглашение, так что теперь и Ольге тоже пришлось к ней присоединиться. К., однако, всё ещё терзаемый мыслями, что ему следует поскорее уйти, и смущённый взглядом Амалии, со стыдом признался, что приглашение было совершенно необдуманным, и он сделал его только по личной симпатии, но, к сожалению, ему придётся взять его обратно, так как между Фридой и семьёй Варнавы царит сильная вражда, хотя он не знает почему. «Никакая это не вражда, – сказала Амалия, вставая со скамьи и отбрасывая одеяло, – ничего такого серьёзного, просто она подлаживается к общему мнению. А ты отправляйся к своей невесте, я же вижу, как ты торопишься. И не бойся, что мы к тебе заявимся в гости. Я сначала сказала это только в шутку, чтобы над тобой посмеяться. Но ты можешь приходить к нам, когда захочешь, в этом тебе ничто не помешает. Ты всегда можешь сослаться в качестве оправдания на Варнаву, что ты ждёшь от него письма. А я ещё больше облегчу тебе задачу, и скажу всем, что даже если Варнава и получит для тебя послание из Замка, он не сможет сам придти к тебе в школу. Нельзя же ему всё время бегать бедняге, он и так измучился на службе в Замке, придётся тебе самому приехать за посланием». К. не слышал ещё, чтобы Амалия говорила так долго, да и тон её речи звучал по-другому; в нём чувствовалось какое-то высокомерие, которое услышал не только К., но очевидно, и Ольга, хорошо её знавшая. Она стояла чуть в стороне, опустив руки в своей обычной позе, слегка сутулясь и расставив ноги. Она не спускала глаз с Амалии, в то время как Амалия смотрела только на К. «Всё это сплошь ошибка, – сказал К. – Ты сильно ошибаешься, если думаешь, что я отношусь к ожиданию Варнавы несерьёзно. Моё самое заветное, да что там, единственное желание – это уладить свои дела с властями. И Варнава может помочь мне в этом; на него я возлагаю большую часть своих надежд. Конечно, однажды он меня сильно разочаровал, но в этом была скорее моя вина, чем его. Это случилось в неразберихе моего первого дня здесь. Тогда я думал, что смогу всё устроить в течении одной небольшой вечерней прогулки, а потом затаил на него обиду, потому что невозможное оказалось невозможным. Это повлияло на меня даже в моём суждении о вашей семье, но это уже в прошлом. Мне кажется, теперь я знаю вас лучше. Вы даже… – тут К. принялся искать подходящие слова, и не найдя их сразу, удовольствовался фразой, похожей на то, что он имел в виду: «Вы, пожалуй, добрее всех остальных жителей Деревни, насколько я их знаю. Но ты, Амалия, снова сбиваешь меня с толку, когда так легкомысленно относишься, если не к должности твоего брата, то к его значению для меня. Может быть, ты не посвящена в дела Варнавы. Если так, то ладно, и я не буду об них сейчас говорить. Но, если ты знаешь всё про его дела – а у меня складывается именно такое впечатление, – то тогда это плохо, это означает, что ваш брат меня обманывает». – «Не бойся, – сказала Амалия. – Ни во что я не посвящена, ничто не заставит меня согласиться, чтобы меня туда посвящали, даже ради тебя я этого не сделаю, хотя я бы многое для тебя сделала, ведь как ты сам заметил, что люди мы добрые. Но дела моего брата – это его собственные дела, я ничего о них не знаю, кроме того, что слышу изредка, случайно или невольно. Зато Ольга может тебе всё рассказать, потому что она с ним очень близка». И Амалия ушла, сначала к родителям, с которыми поговорила шёпотом, а потом на кухню. Она ушла, не простившись с К., словно знала, что он пробудет здесь ещё долго, и прощаться ей было не нужно.