Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки и его окончание (страница 26)

Глава 13 Ханс

Немного погодя в дверь тихо постучали. «Варнава!» – крикнул К., бросая метлу, и в несколько шагов оказался у двери. Фрида с тревогой посмотрела на него, видно, больше испугавшись этого имени, чем чего-то другого. Руки у К. так дрожали, что он не сразу смог отодвинуть старую задвижку. «Сейчас, я уже открываю», – повторял он, вместо того чтобы спросить, кто там стучится. И тут, распахнув дверь, он увидел, за ней стоит не Варнава, а тот самый мальчик, который пытался заговорить с ним днём. Сейчас К. не очень хотелось вспоминать об этом. «Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Уроки идут в соседнем классе». – «А я оттуда», – сказал мальчик, спокойно глядя на К. своими большими карими глазами, и стоя очень прямо с руками по швам. «Тогда чего тебе надо? Выкладывай скорее!» – сказал К., слегка наклоняясь, потому что мальчик говорил совсем тихо. «Чем я могу тебе помочь?» – спросил мальчик. «Он хочет нам помочь», – сказал К. Фриде, а затем, повернувшись к мальчику, спросил: «Как тебя зовут?» – «Ханс Брунсвик», – ответил мальчик. «Я учусь в четвёртом классе, а мой отец – Отто Брунсвик, сапожник с Мадленгассе». – «Понятно, так тебя зовут Брунсвик», – сказал К. уже гораздо более дружелюбно. Оказалось, Ханс был так расстроен, увидев как учительница до крови расцарапала К. руку, что решил тут же принять его сторону. И сейчас он прокрался из соседней классной комнаты, словно дезертир, рискуя получить суровое наказание. Возможно, здесь было больше мальчишечьего воображения, но во всём, что он делал, чувствовалась не меньшая серьёзность. Поначалу, однако, он был довольно застенчив, но вскоре почувствовал себя более непринуждённо с К. и Фридой, а когда его угостили вкусным горячим кофе, он оживился и стал и ещё более доверчивым. Он настойчиво задавал им точные и прямые вопросы, словно хотел как можно быстрее узнать самое важное, чтобы затем самому решить, что будет лучше для К. и Фриды. В нём чувствовалось что-то властное, но настолько перемешанное с детской наивностью, что они подчинились ему наполовину в шутку, наполовину всерьёз. Во всяком случае, он завладел всем их вниманием. Работа остановилась, а завтрак обещал стать долгим. Хотя Ханс сидел на скамье, К. – за кафедрой учителя, а Фрида – рядом на стуле, казалось, что мальчик сам был учителем, проверяющим их ответы. Лёгкая улыбка на его мягких губах, словно, говорила о том, что Ханс понимал, что это всего лишь игра, но относился он к ней очень серьёзно. А может быть, это просто детская радость освещала его лицо. Прошло немного времени, прежде чем он признался, что видел К. раньше, в тот день, когда К. зашёл к Лаземану. К. обрадовался. «Это ты играл у ног женщины в кресле, да?» – спросил К. «Да. – ответил Ханс, – она моя мама». И теперь ему пришлось рассказать им о матери, но он сделал это неохотно и только после того, как его спросили о ней несколько раз; видно было, что он ещё совсем маленький мальчик, который, может быть, иногда и говорил почти как умный, энергичный и прозорливый взрослый, особенно в своих вопросах, надо полагать, предвосхищая то, кем он станет в будущем, но, возможно, это было всего лишь обман чувств, который бы они разгадали, если бы слушали его более внимательно. Но вдруг, без всякого видимого перехода, он снова становился школьником, который одних вопросов не понимал, другие истолковывал неверно, да и говорил, по детской своей беспечности слишком тихо, хотя ему на это постоянно указывали, и, наконец, будто с вызовом, совсем не отвечал на многие настойчивые вопросы, совершенно не смущаясь, как это бы не сделал взрослый человек. Казалось, он считал, что только ему одному дозволено задавать вопросы, тогда как вопросы других нарушали какое-то правило и были для него пустой тратой времени. Тогда он надолго замолкал в неподвижности, выпрямив спину и опустив голову, с выпяченной нижней губой. Фриде это настолько нравилось, что она часто задавала ему такие вопросы, надеясь, что они заставят его принять этот молчаливый вид. Иногда ей это удавалось, но зато подобные вещи раздражали К. В целом, они мало что узнали: его мать была больна, но было неясно, что именно её беспокоило. Ребёнок, что сидел на коленях у фрау Брунсвик, был сестрой Ханса по имени Фрида (Хансу, похоже, не нравилось, что у женщины, которая его расспрашивала, было такое же имя), и они все вместе жили в Деревне, но не у Лаземана. Они только зашли к нему домой помыться, потому что у Лаземана была большая лохань, и маленькие дети, к которым Ханс себя не причислял, особенно любили в ней играть и купаться. Ханс говорил об отце с уважением или даже страхом, но только когда речь не заходила о его матери. По сравнению с ней отец, выходило, мало что для него значил. В общем, как они не старались, на почти все вопросы о его семейной жизни, Ханс оставил без ответа. Они лишь узнали, что его отец самый известный сапожник в Деревне, и что в этом ремесле ему не было равных, как часто повторял Ханс, даже отвечая на совсем другие вопросы. Он даже давал работу другим сапожникам, например, отцу Варнавы, хотя в этом случае Брунсвик, вероятно, делал это лишь как одолжение, по крайней мере, на это намекал гордый поворот головы Ханса. Фрида не удержалась, и быстро наклонившись, поцеловала его. На вопрос, был ли он когда-нибудь в Замке, Ханс ответил лишь после многочисленных увещеваний, да и то отрицательно, а на тот же вопрос о матери вообще промолчал. В конце концов, К. это самому надоело, все эти расспросы стали казаться ему бесполезными; он решил, что мальчик поступает правильно, и пытаться выведать семейные тайны у невинного ребёнка окольными путями – не большой повод для гордости, тем более, что они почти ничего и не узнали. Когда К. наконец спросил мальчика, какую именно помощь тот предлагает, он не удивился, услышав, что Ханс имел в виду только помощь с работой в школе, чтобы учитель и фройляйн Гиза больше не сердились на К. К. объяснил, что такая помощь им не нужна, учитель, видно, по своей натуре вспыльчивый, а от этого не защитишься, как бы усердно ты ни работал. Что касается самой работы, сказал он, она не такой уж и трудная, и он сегодня её не сделал только по чистой случайности. Во всяком случае, скверный характер учителя К. не задевает, не то что школьников, а к ругани его, сказал он, он почти равнодушен. К тому же, он надеется, что совсем скоро избавится от учителя. Однако он очень благодарен Хансу за предложение помочь, но теперь ему лучше вернуться в класс, и К. будет надеятся, что Ханса за этот побег не накажут. И хотя К. прямо не указывал на то, что ему нужна помощь не только против учителя, а лишь вскользь на это намекнул, оставив вопрос открытым, Ханс, явно поняв этот намёк, спросил, не нужна ли К. помощь другого рода, сказав, что будет очень рад поспособствовать, а если он сам не справится, то попросит об этом свою мать, и тогда, он уверен, всё будет хорошо. Когда отцу было трудно, он всегда просил мать о помощи, сказал мальчик. А мама его уже однажды спрашивала о К. Сама она почти не выходит из дома, и была у Лаземана только один раз, сказал он, но он, Ханс, ходит туда довольно часто играть с Лаземановскими детьми. И однажды мама спросила его, не приходил ли туда снова землемер. Но он не захотел её лишний раз тревожить – ведь она всегда такая слабая и уставшая – поэтому он просто сказал, что больше не видел землемера, и после о нём разговоров не было. Но когда Ханс увидел К. здесь, в школе, он решил сам с ним поговорить, чтобы рассказать потом об этом матери. Потому что его маме нравится, когда её желания выполняются без её просьб. В ответ на это К., подумав, сказал, что ему помощь не нужна, у него и так всё в порядке, но это очень мило со стороны Ханса хотеть ему помочь, и он благодарен ему за его добрые намерения. В конце концов, может быть, ему позже что-то понадобится, и тогда он обратится к Хансу; адрес он знает. С другой стороны, возможно, он, К., сам мог бы немного помочь мальчику. Ему очень жаль слышать, что мать Ханса нездорова, и, очевидно, здесь никто не знает, что у неё за болезнь; а такие случаи, если их не лечить, могут даже из лёгкого недомогания превратиться во что-нибудь гораздо более серьёзное. Он, К., немного разбирается в медицине, и, а главное, уже имел опыт лечения больных и, даже бывало, преуспевал там, где другие доктора терпели неудачу. Дома, по его словам, он получил за это прозвище «горькое лекарство» за его умение исцелять. Во всяком случае, он с радостью навестил бы мать Ханса и побеседовал с ней. Возможно, он мог бы даже дать хороший совет, он это сделает с удовольствием, хотя бы ради Ханса. Поначалу у Ханса загорелись глаза от этого предложения, что заставило К. стать ещё настойчивее, но в итоге он ничего не добился, поскольку в ответ на дальнейшие вопросы Ханс очень спокойно сказал, что никому чужому к его маме приходить нельзя. Её надо беречь и щадить её силы, и хотя К. в тот раз почти не говорил с ней, она всё равно потом на несколько дней слегла в постель. Хотя надо сказать, что такое с ней случается часто. А его отец тогда был очень зол на К. и конечно, теперь ни за что не позволит ему навестить мать. Он и тогда ещё хотел разыскать К. и наказать его за такое поведение, и только мать Ханса его удержала. Но самое главное, что мама сама никогда ни с кем не разговаривает, и её вопрос о К. не был исключением. Напротив, упомянув о К., она могла бы выразить желание его увидеть, но она не сделала этого, что ясно показывало её волю: услышать о К., но не встречаться с ним. Кроме того, никакой настоящей болезни, по её словам, у неё нет, добавил Ханс, а просто она иногда намекала, что, вероятно, просто плохо переносит здешний воздух, но не хочет покидать деревню из-за отца Ханса и детей, и в любом случае, её состояние постепенно улучшается. Вот примерно и всё, что про это узнал К.; причём Ханс проявил здесь изрядную сноровку и изобретательность, когда дело дошло до защиты матери от К., которому, как он говорил, хотел бы помочь. На самом деле, желая оградить мать от К., он уже начал противоречить тому, что говорил раньше, например, о её болезни. Но тем не менее, К. видел что Ханс по-прежнему к нему расположен, но, думая о матери, он забывает обо всём остальном; любой, кто хотел увидеть его мать, сразу же становился его противником. На этот раз им оказался К., в другой раз это мог бы быть отец Ханса. К. решил, что стоит это выяснить, и сказал, что со стороны отца Ханса, безусловно, было очень разумно оградить жену от любых беспокойств, и если бы он, К., при встрече с ней хоть что-то об этом знал, он бы точно не посмел с ней заговаривать. Теперь, оглядываясь назад, он хотел бы принести его семье свои извинения. С другой стороны, он не понимает, почему отец Ханса – если причина беды столь очевидна, как утверждал Ханс – не позволяет своей жене поправиться, уехав в другое место; ведь он именно не позволяет, потому что как раз ради отца Ханса и детей она не покидает Деревню. Но ведь она может взять детей с собой, и им не нужно уезжать слишком далеко или надолго. Ведь уже на Замковой горе воздух должен быть совсем другим. И уж точно отцу Ханса не стоит бояться расходов на такую поездку. В конце концов, он самый известный сапожник в Деревне, и наверняка у него или у матери Ханса есть друзья или родственники в Замке, которые охотно бы их приютили. Так почему же он её не отпустил? Нельзя недооценивать такую болезнь, потому что даже К., который видел её лишь мельком, настолько поразился её бледности и слабости, что именно это и заставило его с ней заговорить. Он уже тогда он удивлялся отцу Ханса, что тот держал больную жену в затхлой комнате, где столько людей одновременно стирали и мылись, и сам кричал и разглагольствал ничуть не сдерживаясь. Должно быть, отец Ханса просто не понимает в чём дело, и если даже, мать в последнее время стала выглядеть лучше, тем не менее такие болезни, если их не лечить, могут вернуться новой силой, и тогда уже ничего нельзя будет поделать. Так что, если он, К., не может поговорить с матерью мальчика, возможно, ему стоит побеседовать с отцом Ханса и указать ему на все эти обстоятельства.