Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки и его окончание (страница 13)

«Конечно, – сказал К., – но ещё лучше я понимаю, что здесь произошли грубейшие нарушения, причем не только по отношению ко мне, но и к закону. Что касается меня, то как себя защитить, я знаю».

«И как вы собираетесь это сделать?» – спросил староста. «Этого я вам не скажу», – ответил К.

«Я не хочу вам навязываться, – сказал староста, – но вы можете считать меня – ну, не скажу, что другом, поскольку мы совершенно чужие люди, – но в какой-то мере подмогой в ваших делах. Я лишь не могу допустить, чтобы вас приняли сюда в качестве землемера, но в остальном вы можете спокойно ко мне обращаться, конечно, в пределах моих полномочий, которые по правде довольно ограничены».

«Вот вы всё говорите, – сказал К., – о невозможности принять меня в землемеры, но ведь я уже назначен на эту должность. Вот, взгляните, это письмо Кламма».

«Письмо Кламма? – удивился староста. «Да, оно ценно и имеет значение хотя бы из-за подписи Кламма, – тут он присмотрелся внимательнее, – которая, кажется, подлинная, но в остальном… Впрочем, здесь я не смею высказать своё мнение. Мицци!» – позвал он и добавил: «Да что вы там, ради Бога, делаете?»

Помощники и Мицци, которые всё это время были предоставлены сами себе, очевидно, не смогли найти нужную папку и теперь пытались запихать все документы обратно в шкаф, но беспорядочно наваленная куча бумаг туда никак не влезала. Поэтому помощники придумали план, который теперь старательно воплощали в жизнь. Они положили шкаф на пол, запихнули в него все папки, потом вместе с Мицци сели на дверцы шкафа и теперь постепенно на них нажимали.

«Стало быть, не нашли папку», – заключил староста. «Что ж, жаль, но теперь вы и так знаете, что случилось, так что само дело вам больше не нужно. Но если потребуется, его обязательно найдут, оно, наверноее, у школьного учителя. У него там много полно документов. А теперь, Мицци, принеси свечу сюда, прочитаешь это письмо вместе со мной».

Мицци подошла, ещё более серая и незаметная чем прежде, и села на край кровати рядом со своим крепким, налитым жизнью мужем, который обнял её. Свеча освещала лишь её маленькое личико, чьи ясные, строгие черты смягчились с годами. Едва взглянув на письмо, она стиснула руки и благоговейно произнесла: «От Кламма!» Затем они вместе прочитали письмо, время от времени перешёптываясь, и наконец, когда помощники крикнули «ура!», потому что им наконец удалось закрыть дверцы шкафа, то Мицци посмотрела на них с молчаливой благодарностью, а староста сказал: «Мицци согласна со мной, и теперь я могу смело высказать своё мнение. Это вовсе не официальная бумага, а частное письмо. Это ясно даже по обращению «Уважаемый господин». Более того, в нём нет ни слова о вашем назначении на должность землемера, а лишь в общих чертах говорится о графской службе, да и это Замок ни к чему не обязывает, поскольку здесь в письме лишь указано про то, что «как вам известно» вы назначены, то есть бремя доказательства факта вашего назначения лежит на вас самих. Наконец, здесь вас официально направляют ко мне, старосте Деревни, как к вашему непосредственному начальнику, который должен вас полностью информировать, большую часть чего я уже и сделал. Всё это ясно как день всякому, кто привык читать официальные документы и, следовательно, ещё лучше разбирается в письмах неофициальных. Но я не удивлён, что вы, как посторонний человек, этого не поняли. В общем, письмо означает лишь только то, что Кламм лично намерен заняться вами, если вас действительно примут на службу в Замок».

«Вы, господин староста, так хорошо истолковали письмо, – заметил К., – что в конце концов от него осталась только подпись на чистом листе бумаги. Вы не думаете, что тем самым вы умаляете само имя Кламма, к которому, как вы утверждаете, относитесь с уважением?»

«Вы меня не так поняли, – сказал староста. – Я вовсе не ошибаюсь в смысле письма и не умаляю его своим истолкованием, совсем наоборот. Частное письмо Кламма, конечно, имеет гораздо большее значение, чем официальный документ. Но оно имеет не то значение, какое вы ему стараетесь приписать».

«Вы знаете Шварцера?» – спросил К.

«Нет», – сказал староста. «А ты, Мицци? Тоже не знаешь? Тогда нет, мы его не знаем».

«Это странно», – сказал К. «Ведь он сын помощника кастеляна».

«Дорогой мой господин землемер, – улыбнулся староста, – как я могу знать всех сыновей всех помощников кастеляна?»

«Хорошо, – сказал К., – тогда вам придётся поверить мне на слово. В день моего приезда я немного разошёлся во мнениях с этим Шварцером относительно того, кто я такой. Но затем он поговорил по телефону с чиновником из канцелярии по имени Фриц, и ему сказали, что я действительно назначен землемером. Как вы это объясните, господин староста?»

«Очень просто, – сказал староста. – Вы, по-видимому, никогда ещё вступали в контакт с нашими канцеляриями по-настоящему. Все ваши контакты лишь кажущиеся, но по незнанию вы считаете их чем-то настоящим. А что касается телефона: вот, посмотрите, у меня дома нет телефона, а я ведь постоянно имею дело с нашими канцеляриями. В гостиницах и тому подобном, телефоны ещё могут пригодиться, но разве что, как музыкальная шкатулка. Вы сами кому-нибудь здесь звонили? Что ж, тогда вы, возможно, меня поймёте. В Замке телефоны работают, по всей видимости, отлично, мне говорили, что там звонят постоянно, что должно, конечно, значительно ускорять работу. Сюда к нам эти звонки доходят в виде шума и пения, и я уверен, вы тоже его слышали в телефонной трубке. Но эти звуки шума и пения – это единственное и достоверное, чему можно верить, а всё остальное – это всего лишь иллюзия. В Замке нет постоянной телефонной связи с нами, нет телефонистов, которые бы переключали и передавали наши звонки; если мы отсюда вызываем кого-нибудь в Замке, телефоны звонят там во всех низших отделах, или, возможно, звонили, если бы, (а это мне точно известно), звук не был бы отключен почти везде. Правда, время от времени какой-нибудь уставший чиновник чувствует потребность немного развлечься – особенно вечером или ночью – и снова включает звонок, и тогда мы получаем ответ, но разумеется только в шутку. Это вполне понятно. Кто здесь имеет право отвлекать своими мелкими личными вопросами Центральную Канцелярию, где днём и ночью беспрерывно ведётся такая бешеная работа? Я действительно не понимаю, как посторонний человек может даже поверить, что если он позвонит, скажем, Сордини, то ему ответит именно Сордини. Скорее всего, это будет какой-нибудь низший чиновник из совсем другого отдела. Хотя, с другой стороны, может случиться чудо, что когда вы звоните этому чиновнику, трубку вдруг возьмёт сам Сордини. В таком случае, конечно, лучше всего поскорее бежать от телефона, пока там не успели сказать первого слова».

«Да, я так не думал, – согласился К. «Конечно, такие подробности я знать не мог, но, честно говоря, большого доверия к этим телефонным разговорам у меня и не было. Понятно, что значение имеет только то, что ты узнаешь или чего добьёшься в самом Замке».

«Здесь вы ошибаетесь, – возразил староста, прицепившись к его словам, – конечно, эти телефонные звонки тоже имеют значение, почему бы и нет? Как может быть незначительным сообщение, если его передали из Замка? Я ведь только что это вам объяснял на примере с письмом Кламма. Ничто из того, что в нём написано, не имеет служебного значения. И если вы приписываете ему служебное значение, вы ошибаетесь; с другой стороны, его частное или личное значение, будь оно дружественное или враждебное, очень велико, обычно даже больше любого служебного значения».

«Очень хорошо, – сказал К. «Тогда если предположить, что всё обстоит так, как вы говорите, то у меня уже должны быть добрые друзья в Замке; в самом деле, если взглянуть на это как следует, когда этот ваш отдел много лет назад решил послать за землемером – ведь это было по отношению ко мне дружеским поступком, и так всё понемногу продолжалось, пока, наконец, меня не заманили сюда без всякой пользы, а теперь ещё грозят изгнанием».

«Доля правды в ваших словах имеется, – согласился староста. – Вы правы, полагая, что указания из Замка не следует воспринимать чересчур буквально. Но осторожность необходима везде, а не только здесь, и чем важнее на вид указание, тем осторожнее нужно к нему подходить. Но мне непонятны ваши слова, что вас, якобы, сюда заманили. Если бы вы лучше следили за моими объяснениями, вы бы наверняка поняли, что вопрос о вашем назначении слишком сложен, чтобы мы могли разобраться в нём в ходе короткой беседы».

«Итак, из всего этого следует единственный вывод, – сказал К., – всё очень запутано и неразрешимо, за исключением того, что меня выгоняют».

«Да кто осмелится выгнать вас, уважаемый господин?» – удивился староста. «Как раз неясность в предыдущих вопросах и гарантирует вам самое вежливое обращение, но вы, кажется, слишком чувствительны. Конечно, вас здесь никто не держит, но это не означает, что вас гонят».

«Знаете, господин староста, – сказал К., – я вижу, что вам теперь снова всё ясно видно, как на ладони. Но позвольте мне рассказать вам о том, что меня здесь удерживает: о тех жертвах, на которые я пошёл, чтобы оставить свой дом; о моём долгом и трудном пути сюда; о моих обоснованных надеждах на работу здесь; о полном моём отсутствии средств; о невозможности найти сейчас подходящую работу дома; и, наконец, о моей невесте, которая родом из вашей Деревни».