Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки и его окончание (страница 12)

«Однако, – сказал староста, прервав самого себя, как будто он, увлёкшись рассказом, заехал слишком далеко, или это вот-вот произойдёт, – я надеюсь, вам не скучно слушать эту историю?»

«Вовсе нет, – сказал К., – это очень занятно».

«Я вам это не для занятности рассказываю», – сразу возразил староста. «Я потому вам так сказал, – объяснил К., – что это даёт мне представление о здешней нелепой путанице, которая при некоторых обстоятельствах может определить жизнь человека».

«Ничего это вам пока не даёт, – изрёк староста, – вы ещё даже до конца не дослушали. Естественно, человек такого масштаба как Сордини не был удовлетворён нашим ответом. Я им восхищаюсь, хотя, по правде, он меня совсем измучил. Дело в том, что он никому ,не доверяет и даже, скажем, тому, кто уже бесчисленное количество раз подтвердил свою репутацию надёжного человека, – и в следующий раз он отнесётся к нему, как если бы совсем его не знал, или, вернее, как будто знал, что перед ним мошенник. Лично я полагаю это совершенно правильным, так и должен поступать чиновник, но, к сожалению, сам я не могу следовать в работе этому краеугольному принципу. Так уж я устроен. Сами видите, как откровенно я вам, чужому человеку, всё это рассказываю, просто ничего не могу с собой поделать. Сордини же, напротив, сразу же усомнился в наших словах. И тут началась долгая переписка. Сордини спросил, почему мне вдруг пришла в голову мысль, что не следует назначать землемера, и я ответил – здесь мне помогла превосходная память Мицци – что распоряжение исходило от самих властей (конечно, мы давно уже забыли, что получили это распоряжение от другого отдела администрации Замка). Тогда Сордини спросил, почему я только сейчас упомянул об этом распоряжении, на что я ответил, что только сейчас о нём вспомнил. Это, сказал Сордини, весьма странно. На что я ответил, что это совсем не странно, учитывая, что дело тянулось так долго. Сордини сказал, что нет, это странно, потому что письма, о котором я вспомнил, не существует. Конечно, его не было, написал в ответ я, ведь дело было утеряно. Сордини тут же заметил, что в этом случае, должны же быть предварительные заметки относительно того первого письма, которого, якобы не существовало. Тут я замялся, потому что я опасался утверждать, что была допущена ошибка и что она была допущена в отделе Сордини. Вы, господин землемер, возможно, уже готовы обвинить Сордини в том, что, разбираясь с моими ответами, он не обратился с запросом в другие отделы. Но как раз это и было бы неправильным; я не хочу, чтобы вы, даже в ваших мыслях, клеветали на этого человека. Весь принцип работы администрации Замка построен так, чтобы даже не допустить возможности ошибки. А превосходная организация всех административных процессов этот принцип подтверждает, что является залогом для максимально быстрого их исполнения. Поэтому Сордини и не мог навести справки в других отделах; более того, эти отделы и не ответили бы на его запросы, потому что там бы сразу поняли, что это дело имеет отношение к поиску возможной ошибки».

«Позвольте, господин староста, перебить вас вопросом, – сказал К., – разве вы не упоминали до этого в нашей беседе о контрольной инстанции, которая всё проверяет? Судя по вашим словам, здешняя организация устроена так, что становится даже страшно от одной только мысли о том, что контроль может отсутствовать».

«Вы очень предвзяты, – сказал староста, – но даже, если бы вы умножили свою предвзятость в тысячу раз, всё равно, это было бы ничто по сравнению со строгостью отношения властей к самим себе. Только совершенно посторонний человек мог бы задать такой вопрос. Есть ли у нас отдел контроля? Да у нас повсюду сплошные отделы контроля. Конечно, они не предназначены для выявления ошибок в грубом смысле этого слова, поскольку ошибок нет, а даже если ошибка и есть, как в вашем случае, то кто может окончательно установить, что это ошибка?»

«Да это совершенно что-то новое!» – воскликнул К.

«А для меня это очень старое, – сказал староста. – Я не меньше вашего убеждён, что произошла ошибка, а Сордини – тот даже слёг от этого в постель, и первые отделы контроля, проверявшие дело, те самые, которые обнаружили источник ошибки, также признали её существование. Но кто может утверждать, что вторая контрольная инстанция придёт к такому же выводу, а затем и третья, и так далее все остальные?»

«Может быть, – сказал К., – но я бы предпочёл в такие тонкости не вдаваться, в любом случае, об этих отделах контроля я слышу впервые, так что, конечно, пока ничего в них не понимаю. Но, я думаю, здесь нужно обязательно различать две вещи: во-первых, то что происходит внутри ваших отделов, и что для них важно в работе, а чем можно пренебречь; во-вторых – это я сам, живой человек, который находится вне всех этих отделов, но подвергается таким бессмысленным репрессиям с их стороны, что я до сих пор не могу поверить в серьёзность этой опасности. Что касается первого пункта, то я полагаю, что всё что вы, господин староста, описали с таким поразительным и исключительным знанием предмета – это правда. Но теперь я бы хотел услышать и о себе».

«И до этого я дойду, – сказал староста, – но вы ничего не поймете, если я предварительно не сообщу вам кое-что важное. Пожалуй, я даже слишком рано упомянул о контролирующих органах. Поэтому я вернусь к переписке с Сордини. Как я уже сказал, мое сопротивление Сордини постепенно начало ослабевать. Но если Сордини удаётся добиться хотя бы малейшего преимущества над кем-то другим, считайте, он уже победил, потому что тогда ещё больше возрастает его внимание, энергия и присутствие духа, и это грозное зрелище приводит в отчаяние его противников, а врагов этих противников – в восторг. И поскольку, я и сам был свидетелем этому в других случаях, то я знаю, о чём говорю. Кстати, мне самому ещё ни разу не удалось с ним встретиться, он не может сюда приехать, настолько он перегружен работой. Мне рассказывали, что в его кабинете даже стены скрыты за башнями из огромных груд папок, сложенных одна на другую, и это только те дела, над которыми сейчас работает Сордини. И так как эти папки постоянно то вынимают, то подсовывают обратно (а всё это делается в большой спешке), башни всё время рушатся, и по непрерывному грохоту от их падения можно отличить кабинет Сордини. Так что Сордини – настоящий труженик, он и самым маленьким делам уделяет не меньше внимания, чем крупным».

«Господин староста, – сказал К., – вы всё время называете моё дело одним из самых незначительных, однако им всё же занималось множество чиновников, и хотя поначалу оно, возможно, было совсем мелким, но рвение чиновников вроде господина Сордини превратило его в крупное. К сожалению, это совсем не то, чего я хочу, поскольку у меня нет устремлений видеть, как вокруг меня строятся и рушатся башни из документов. Я просто хочу спокойно заниматься работой землемера за своим маленьким рабочим столиком».

«Нет, – сказал староста, – ваше дело не из крупных, на это вам жаловаться не приходится. Оно не просто небольшое, а одно из самых мельчайших дел. Статус дела определяется не объёмом произведённой над ним работы, и если вы так считаете, то вы всё ещё очень далеки от понимания деятельности нашей администрации. Но даже, если бы это зависело от объёма работы, всё равно, ваше дело было бы одним из самых незначительных. Есть множество обычных дел, я имею в виду случаи, когда в них не закрадываются так называемые ошибки, и вот над такими делами действительно проделывается гораздо более плодотворная работа. Так или иначе, вы совершенно ничего не знаете о настоящем труде, который пришлось проделать в вашем случае, и сейчас я вам о нём расскажу. Поначалу Сордини не вмешивался в мои дела, но стали приходить его чиновники, в гостинице ежедневно шли допросы самых уважаемых жителей Деревни, велись протоколы. Большинство жителей Деревни поддерживали меня, кое-кто был против, утверждая, что межевание наделов это важнейший вопрос для крестьянина, и что до них доходили слухи о каких-то тайных сделках и случаях несправедливости. К тому же, у них нашёлся вожак, и Сордини, судя по его словам, обязан был убедиться в том, что если бы я обсудил этот вопрос с представителями нашей общины, не все были бы против назначения землемера. Так что, очевидный факт – то что землемер нам не нужен, всё время подвергался сомнению. Особенно в этом выделялся некий Брунсвик – вы его, наверное, не знаете. Он, может быть, и неплохой человек, но чересчур глупый и с буйным воображением. Это зять Лаземана.

«Лаземана, кожевника?» – переспросил К. и описал бородача, которого видел в доме Лаземана.

«Да, это он», – подтвердил староста.

«Я и жену его знаю», – обронил К., скорее наугад. «Может быть», – сказал староста и замолчал. «Она довольно красивая женщина, – сказал К., – но выглядит чересчур бледной и слабой. Она, должно быть, из Замка?» – К. придал своим словам вопросительный оттенок. Староста посмотрел на часы, налил лекарство в маленькую ложечку и быстро проглотил.

«Полагаю, вы знаете в Замке только как работают канцелярии?» – резко спросил К.

«Да», – согласился староста с ироничной, но довольной усмешкой, – ведь это его самая важная часть. А что касается Брунсвика: если бы нам удалось выкинуть его из совета общины, почти все были бы только рады, и Лаземан не меньше остальных. Но в это время у Брунсвика было некоторое влияние. Он не очень хороший оратор, но зато крикун, а многим и этого достаточно. Вот поэтому мне пришлось изложить всё дело совету общины, что, по сути, стало единственным достижением Брунсвика, так как, конечно, подавляющее большинство совета и слышать не хотело о каком-то там землемере. Всё это произошло много лет назад, но дело всё никак не могло закончиться, отчасти из-за добросовестной работы Сордини, который путём самого тщательного расследования старался раскрыть мотивы как большинства, так и оппозиции, а отчасти из-за глупости и амбиций самого Брунсвика (у него были личные связи с некоторыми чиновниками), который постоянно беспокоил их своими новыми глупостями и фантазиями. Однако, Сордини не давал Брунсвику провести себя (да и как, собственно, Брунсвик мог обмануть Сордини?), но именно для того, чтобы вывести его на чистую воду, требовались новые расследования, но до того как они заканчивались, Брунсвик выдумывал что-то новое. Когда ему надо придумать очередную глупость, соображает он очень быстро. А теперь я перейду к одной особенности нашего служебного механизма. Когда дело рассматривается слишком долго, то ещё до того, как оно будет окончательно завершено, оно может вдруг молниеносно решиться в одной из инстанций, так что вы и следов, где это случилось, не найдёте. Таким образом, дело окончательно закрывается решением, и как правило надлежащим. Со стороны кажется, что служебный механизм больше не может выдерживать напряжение, когда его из года в год долбят по одному и тому же вопросу, тем более незначительному – и принимает решение закрыть дело самостоятельно, без участия чиновников. Конечно, никакого чуда не происходит, просто какой-то чиновник пишет документ о завершении дела, или выносит негласную директиву. Но какой чиновник принял решение по данному делу и почему – мы здесь этого никогда сами не узнаем, даже если пошлём запрос в канцелярию. Только контрольные инстанции устанавливают этот факт спустя долгое время, но всё равно нам ничего не сообщают, тем более что к тому времени, это уже никого не интересует. Правда, как я уже говорил, эти решения, как правило, превосходны, и единственное что в них плохо – это то, что мы узнаем о них обычно слишком поздно, и поэтому нередко пылкие обсуждения дела, которое было, как оказывается, было давно закрыто, продолжаются ещё очень долгое время. Я не знаю, было ли принято такое решение в вашем случае – есть много оснований полагать, что да, и не меньше доводов полагать, что нет – но если бы оно было принято, то вам тогда бы отправили уведомление о вашем назначении, и вы бы отправились сюда в своё долгое путешествие. Тем временем прошли бы годы, Сордини всё также изнурял бы себя этим делом, Брунсвик плёл бы свои интриги и подбивал народ, и они оба изводили бы меня. Но я лишь высказываю такое предположение, поскольку, с другой стороны, точно знаю следующее: пока всё это происходило, одна из контролирующих инстанций обнаружила, что много лет назад отдел А направил в Деревню запрос о землемере, но ответа так и не получил. Не так давно меня об этом запросили, и тогда, конечно, всё прояснилось. Отдел А был удовлетворён моим ответом, что землемер не требуется, а Сордини пришлось признать, что он оказался не на высоте, и проделал – хотя и не по своей вине – много бесполезной работы, измотавшей всех. Если бы новая работа не завалила, как обычно, нас со всех сторон, и если бы ваш случай не был, в конце концов, совсем уж незначительным – можно даже сказать, самым незначительнейшим из мельчайших, – то мы, вероятно, все бы вздохнули с облегчением, все из нас, даже, наверное, сам Сордини, и только Брунсвик всё ещё никак не мог успокоиться. И вот, господин землемер, представьте себе моё смятение, когда после благополучного завершения всего этого дела – а с тех пор прошло уже немало времени – внезапно появляетесь вы, и выходит, что надо всё начинать сначала. Но вы, я уверен, понимаете, что я твёрдо решил не допустить этого, насколько хватит моих сил».