Михаил Ахметов – Драконы моря (страница 15)

Хуже чем плетью ожог

Кат головою нырнув

В чане смолы ухватил

Кипящей для моря кобыл!

Недолго злосчастный вождь

Рабом на вёслах сидел

Месть свою загадав

До смерти удачу вернул!

Когда они снова вышли в море, у них был новый надсмотрщик, дабы надзирать за их греблей; но он, видно, учёл судьбу своего предшественника, ибо был довольно скуп на удары своего бича.

Глава шестая. Об иудее Соломоне и госпоже Субайде, и как Орм заполучил себе меч Голубой Язык.

Итак, безъязыкому, что грёб вместе с Ормом, становилось ото дня в день всё хуже и хуже, и наконец он больше не мог грести; поэтому, когда их корабль зашёл в одну из гаваней калифа на юге в городе называемом Малага, его отправили на берег, и теперь они ожидали другого человека на его место. Орм, которому в последние две недели приходилось грести за двоих, надеялся, что тот окажется для него более подходящим напарником. На следующее утро он появился. Его тащили на корабль четыре стражника, и им всем пришлось изрядно потрудиться, дабы затащить его на борт, и никому не понадобилось даже заглядывать ему в рот, чтобы убедиться, что с языком у него всё в порядке. Это был молодой человек, красивый, безбородый с тонкими изящными руками и ногами, и он непрерывно выкрикивал такие ужасные проклятия и оскорбления, каких, пожалуй, раньше на этом корабле и не слыхивали.

Молодого человека усадили на его место и крепко держали, пока цепь не сковала его лодыжку. Пока это происходило, слёзы струились по его лицу, но казалось, что это были больше слёзы гнева, чем страдания. Когда же к нему приблизились капитан и надсмотрщик, дабы взглянуть на свое новое приобретение, он немедленно обругал их самыми страшными проклятиями и обозвал их такими именами, каких Орм до этого не слышал на арабском, так что все рабы теперь были уверены, что новичка тут же, самое меньшее, жестоко исхлещут бичом. Однако, капитан и надсмотрщик лишь задумчиво поглаживали свои бороды, внимательно изучая письмо, что принёс с собой один из стражников. Они склонились над письмом, читая его строки, покачивали головами и негромко переговаривались между собой, в то время как молодой человек продолжал осыпать их ужасными оскорблениями, называя их то сыновьями блудниц, то пожирателями свинины, совокупляющихся с ослицами. Наконец, надсмотрщик пригрозил ему бичом и велел попридержать язык. Как только капитан с надсмотрщиком удалились, новичок разразился рыданиями по-настоящему, содрогаясь от них всем телом.

Орм не знал, как ему лучше сейчас поступить, но уже предвидел, что на весле от такого напарника будет немного проку, если его как следует не взбодрят бичом. Тем не менее, он подумал, что было бы неплохо иметь даже такого компаньона, с которым, хотя бы можно будет поговорить, в отличие от безъязыкого. Однако на первых порах новичок относился к нему с пренебрежением и отвергал любые попытки завести с ним разговор, несмотря на дружеское отношение Орма. Как и опасался Орм, тот оказался никудышным гребцом и никак не мог приладиться к своей новой жизни, особенно жалуясь на еду, которой кормили гребцов и которую Орм находил неплохой, хотя и недостаточной. Но Орм был с ним терпелив и грёб за обоих и даже пытался подбадривать новичка на арабском по мере своих в нём скромных познаний. Несколько раз он спрашивал молодого человека кто он такой, и за что он был сослан на их корабль, но в ответ Орм получал лишь высокомерные взгляды и недоуменные пожатия плечами. Наконец молодой человек снизошёл до ответа и сообщил, что он человек благородного происхождения и не привык, чтобы его расспрашивали рабы, которые и говорить-то толком не умеют.

На это Орм ответил: «За такие слова я мог бы свернуть тебе шею, отчего бы тебе не поздоровилось; но лучше, если бы между нами был мир, и мы были бы друзьями. Здесь на корабле мы все рабы, и ты не меньше, чем все остальные; да и к тому же, ты здесь не один кто знатного рода. Я и сам могу этим похвастаться, поскольку я сын вождя. Это правда, что я плохо говорю на твоём языке, но ты говоришь на моём ещё хуже, ибо не знаешь на нём ни единого слова. Поэтому, очевидно, что между нами нет большой разницы, и если кто-то из нас даже имеет преимущество, то я не думаю, что это ты».

«Звуки твоей речи для меня отвратительны, – ответил новичок, – однако, ты производишь впечатление человека неглупого. Возможно, что в своём племени ты и считаешься знатным, но это даже и сравнивать нельзя со мной, ибо по линии моей матери я происхожу от самого Пророка, да будет благословлено его имя! Знай также, что язык на котором я говорю, это язык самого Аллаха, а все остальные наречия были выдуманы злыми духами, дабы помешать распространению истинного учения. Итак, ты видишь, что между нами не может быть никакого равенства. Меня зовут Халид сын Йезида; отец мой – вельможа при дворе калифа, и сам я владею большими богатствами и не утруждаю себя никакой работой, разве что присматриваю за своими садами, развлекаюсь со своими друзьями и предаюсь сочинительству стихов и музыки. Да, я допускаю, что сейчас мне временно приходится заниматься другими делами, но это не продлится долго, да сожрут черви глаза того кто бросил меня сюда! Я же сочиняю песни, что поются по всей Малаге, и мало других поэтов кто искусен в этом как я».

Орм заметил, что должно быть во владениях калифа процветает множество поэтов, ибо он уже встречал одного. Халид ответил, что их много в том смысле, что они все пытаются сочинять стихи, но лишь немногие из них могут считаться истинными поэтами.

После этого разговора они начали уже лучше ладить с друг другом, хотя Халид по-прежнему оставался никудышным гребцом, и едва мог грести из-за того, что стёр в кровь о весло свои ладони. Немного позже он поведал Орму, каким образом он оказался здесь на корабле. Ему пришлось многое повторять по нескольку раз и разными словами, ибо Орму было непросто следовать за его речью, но в конце концов он смог ухватить суть истории Халида.

Тот рассказал, что причиной его теперешних бедствий стала прекрасная дева из Малаги, что была дочерью управителя города, человека, правда, низкого рода и дурного нрава. Однако, красота его дочери была такова, что даже поэт не мог бы представить себе ничего прекраснее, и однажды самому Халиду посчастливилось узреть её лицо с откинутым покрывалом на празднике сбора урожая. С этого мгновенья он полюбил её больше любых других девушек и стал слагать в её честь песни, что таяли во рту, когда он их пел. Наконец, когда он просидел на крыше дома рядом с которым она жила, ожидая её появления до того усердно, что на кровле появилась вмятина, он настолько в этом преуспел, что однажды снова узрел свою любовь, которая в этот момент сидела одна на крыше своего дома. В великом волнении он протянул к деве руки, и обратил к ней восторженные речи, умолив её приподнять покрывало ещё раз. Это стало бы знаком, что она отвечает ему взаимностью; и превосходящее всё на свете великолепие её красоты, чуть было не заставило его лишиться в это мгновение чувств.

Убедившись, что она проявила к нему благосклонность, он подкупил богатыми дарами её служанку, и передал через неё любовное послание девушке. Потом, когда управитель отправился в Кордову, дабы предстать перед калифом с ежегодными подношениями, дева переслала Халиду алый цветок; он не медля переоделся старухой и с попустительства служанки проник в её дом, где вдоволь насладился прелестями своей возлюбленной. Однако, через несколько дней, её брат напал на Халида в городе и был ранен в последовавшей стычке, ибо Халид прекрасно владел оружием. По возвращении управителя, молодого человека схватили и привели к нему на суд. В этом месте своего рассказа Халид почернел от ярости, злобно сплюнул и обрушил ужасные проклятия на своего врага. Затем он продолжил: «В суде он ничего не мог сделать против меня. Пускай, я возлежал с его дочерью, но в благодарность за это я увековечил её красоту в изысканных стихах, и кроме того, даже он должен был сообразить, что человек такого как я происхождения не стал бы жениться на дочери простого бербера. Да, я ранил его сына, но только после того как тот предательски напал на меня, и если бы не моё доброе сердце, он бы не ушёл от меня живым. За это все управитель, если бы он действительно был справедлив, ещё должен быть бы мне благодарен. Но вместо этого он следуя своей злобе, величайшей в Малаге, выдумал немыслимое. Итак, слушай неверный и изумляйся!»

Орм внимал его истории с охотой, хотя многие слова, что говорил Халид, ему были непонятны, и другие люди сидевшие на вёслах неподалёку тоже прислушивались, ибо Халид говорил очень громко и взволнованно.

«Он велел своему слуге прочитать один из моих стихов и спросил, не я ли их сочинил. Я ответил, что всякий в Малаге знает эти стихи, и что я их автор, ибо это ода восхваляющая город и она лучшая из когда-либо написанных. И там были строки, что если бы сам Пророк попробовал бы урожая виноградной лозы, то он никогда бы не запретил вкушать вино, ибо борода его была бы мокрой от него, и кубок его был бы всегда полон, и превознося вино, он лишь укрепил бы своё учение».

После этих слов Халид разразился рыданиями и рассказал, что именно за них его сослали сюда рабом. Ибо калиф, кто есть защитник истинного учения и земное воплощение Пророка, постановил, что любой кто хулит Пророка или порицает его учение, должен быть сурово наказан, и управитель придумал этот способ, дабы отомстить ему под предлогом исполнения правосудия.