Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 8)

– Экий ты плут, Санчо! – ответил Дон Кихот, – К счастью, у тебянет недостатка в памяти, касательно того, что ты захотел запомнить, и дефицит её касательно вещей неприятных и грязных!

– Когда я даже захочу забыть о тех палках и дубинках, которые на меня обрушивались, – сказал Санчо, – кардиналы не дадут на то согласия, ибо каррдиналы не поверят, потому что по их рёбрам никто никогда толком не проходился.

– Молчи, Санчо! – сказал Дон Кихот, – и не перебивай сеньора Бакалавра, которого я умоляю, сеньор, продолжайте рассказывать мне то, что сказано обо мне в помянутой истории.

– И обо мне, – крикнул Санчо, – тоже пусть говорят, потому что это я один из главных пресонаждей.

– Персонажей, а не пресонаждей, друг Санчо! – уточнил Самсон.

– Кроме этого, тут умники ещё есть? – спросил Санчо, – Как бы то ни было, продолжайте в том же духе, а то мы так до свету не управимся!

– Пусть покарает меня бог, Санчо, – ответил бакалавр, – если ты не являешься вторым лицом в этой истории; и заверяю вас, что находятся такие читатели, которые ценят рассказы о вас, Санчо, больше, чем о самом живописном из всех персонажей, хотя находится и целая куча таких, кто утверждает, что вы были слишком доверчивы, полагаю, что я могу позволить себе напомнить об этом, поверив в истинность существования этих приснопамятных островов и возможности всласть погубернаторствовать на них, столь стремительно предложенную вам господином Дон Кихотом, который присутствует на сём разговоре.

– В Лас-Бардаксе еще светит Солнце! – сказал Дон Кихот, – Время терпит, и чем больше у Санчо будет опыта управления, тем с годами он будет более подходящим и более опытным руководителем, чтобы в конце концов стать губернатором.

– Боже мой, сеньор, – воздел глаза Санчо, – Не вводите меня в ёханный соблазн! Островом, которым я не правил в мои зрелые годы, я, видит бог, не буду править и в годы Мафусаиловы! Беда в том, что остров блаженства куда-то внезапно испарился с глаз моих, а не в том, что мне не хватает сил и сметки, чтобы управлять им и господствовать там!

– Положись на Бога, Санчо, – сказал Дон Кихот, – и поверь, что всё будет хорошо, а может быть, и лучше, чем ты рассчитываешь; ибо ни один лист на дереве не шевельнётся без воли Божьей!

– Это правда, – сказал Самсон, – и она заключается в том, что, если Богу будет угодно, у Санчо не будет недостатка и в тысяче островов, которыми он мог бы управлять, тем более одним.

– Губернаторов я повидал выше крыши, – сказал Санчо, – и убедился, что, по-моему, они все копошатся где-то возле подлинтусья и так не доходят до подошвы моего ботинка, и, тем не менее, их называют «ваша честь», «ваша милость», а им, прошу заметить, подают на серебряном блюде!

– Эти люди, как вы сами понимаете, управляют не островами, – возразил Самсон, – а другими территориями, которыми управлять попроще, ведь те, кто правит островами, должны, по крайней мере, знать грамматику!

– С граммой я бы справился, – сказал Санчо, – матику я знаю непонаслышке, но с тикой я не дружу принципиально, и не плачу по этому поводу, потому что не знаю её. Но, предоставляя дело правления сосредоточенным в руках Божьих, я прошу, чтобы не скурвиться, я умоляю господа отправить меня в те края, где я смогу более всего пригодиться, а вам, сеньор бакалавр Самсон Карраско, я хочу сказать, что мне бесконечно приятно, что автор этой истории говорил обо мне так, чтобы не расстраивать меня, чтобы всё, что обо мне рассказывают, показывало меня с самой лучшей стороны, что, по мнению такого хорошего оруженосца, как я – дело хорошее, поскольку, если бы он сказал обо мне что-то такое, что показывало бы на меня, как на не очень хорошего христианина, каким я являюсь, мой голос давно услышали бы и глухие в аду!

– Это было бы истинное чудо! – ответил Самсон.

– Чудо или не чудо, – сказал Санчо, – а пусть каждый следит за тем, как он говорит или как пишет о пресонах, и не ставьте троше моче первым, что приходит в голову магине! Я понятно выражаюсь?

– Более чем! Одним из недостатков этой истории, – сказал бакалавр, – является то, что её автор поместил в неё роман под названием «Дерзкий Прелюбопытный»; не из-за плохого изложения или чего-то необоснованного или странного, или из-за того, что она здесь неуместна в принципе, поскольку не имеет никакого отношения к истории его милости сеньора Дон Кихота, о нейговорить мы не будем!

– Я готов биться об заклад с кем угодно, – возразил Санчо, – что этот сукин сын смешал собачью капусту с мышиным навозом.

– Теперь моё слово! – сказал Дон Кихот – Я вижу, что автором этой моей истории был не мудрец, а какой-то болтливый невежда, который, поддавшись искушению и без особенных красот стиля, взялся написать её, и всё быу него вышло, как это делалось у Орбанехо, художника из Убеды, которому, когда его спрашивали, что он рисует, он отвечал: «Что на глаза попадёт». Как-то раз изощрился он и нарисовал петуха, да такого кривого, страшного и неприятного вида, что пришлось написать рядом с ним готическими буквами:

«Это петух».

И так, должно быть, обстоит дело и с моей историей, что вам поневоле понадобятся комментарии и комментаторы, чтобы понять её…

– Нет! – ответил Самсон, – потому что эта история настолько ясна, что в ней нет ничего затейливого: дети её нащупывают, юноши её читают, мужи её понимают, а стариков она веселит; и, наконец, она такая банальная, такая читаная-перечитаная и такая известная у всех народов, которые, едва увидев какого-нибудь тощего Росинанта, говорят: «Вон идёт Росинант». И те, кто больше всего посвятил себя своему делу, – это пажи: нет ни одной у господской приемной, где бы не отыскалось Дон Кихота: одни берут его, другие выхватывают его из рук; эти нападают на него, а те просят им одолжить на недельку. Наконец, такая история-одно из самых приятных и наименее вредных из всех развлечений, которые когда-либо явидел, потому что во всей этой истории не обнаружено ни одного нечестного, неприличного слова, ни одной противной мысли, кроме католической.

– Писать по -другому, – сказал Дон Кихот, – было бы писать не правду, а ложь, а историков, которые ценят ложь, следовало бы сжечь, как тех, кто делает фальшивую монету; и я не знаю, что побудило автора полагаться на чужие романы и рассказы, так как их так много, что они не имеют никакого смысла, писал бы о моихподвигах: несомненно, ему следовало придерживаться пословицы: «Из соломы и из жита..» и так далее. Ибо поистине, просто выражая свои мысли, свои надежды, свои слёзы, свои добрые пожелания и свои порывы, я мог бы сделать том больше или настолько больше, чем тот, который может быть выполнен всеми на свете Торсадами. В сущности, я понимаю, мистер бакалавр, что для того, чтобы сочинять истории и книги, какими бы удачными они ни были, необходимы здравый смысл и зрелое понимание. Козырять шутками и дерзить остроумием – несомненно, свойство великих умов. Никому не оспорить, что самое умное лицо любой комедии – шут, ибо открыто признаваться, что он дурак, может только очень продвинутый человек! История же – вещь совершено священная, потому что она должна быть правдивой, и там, где правда, там и Бог, насколько Бог – это правда; но, несмотря на это, есть некоторые авторы, которые таким образом сочиняют, что выблёвывают из себя книги, как оладьи!

– Нет такой плохой книги, – сказал бакалавр, – в которой не было бы чего-то хорошего!

– В этом нет никаких сомнений, – возразил Дон Кихот, – но часто случается так, что те, кто заслуженно завоевал и добился большой известности своими произведениями, посколшьку сдавая их в печать, они полностью теряли уважение читателей, растрачивали талант и костенели в своём творчестве.

– Причина этого в том, – сказал Самсон, – что, поскольку печатные произведения просматриваются медленно, исподволь и превратно, их недостатки легко обнаруживаются, и чем больше они изучаются и вылазят наружу, тем выше слава того, кто их написал. Людям, прославившиеся своим остроумием, великим поэтам, выдающимся историкам, всегда, если не чаще, завидуют те, кто завидуют и в силу не особой занимательности их собственных опусов, судят о чужих произведениях, не выставив на всеобщее обозрение даже малую толику своих.

– В этом нет ничего удивительного, – сказал Дон Кихот, – потому что есть много богословов, которые не годятся для кафедры, и они очень хорошо разбираются в недостатках или пороках тех, кто проповедует.

– Всё это так, сеньор Дон Кихот, – сказал Карраско, – но я хотел бы, чтобы такие цензоры были более милосердными и менее щепетильными, чтобы им и в голову не приходило подсчитывать тёмные пятна на Солнце того сочинения, которое они принимаются хулить, ибо, если aliquando bonus dormitat Homerus, пусть вспомнят как долго он бодрствовал, сколько менял мест, дабы так осветить свою работу, чтобы она состояла из одних солнечных пятен, не считаясь даже с тем, что иные из этих пятен могут оказаться пятнами родимыми, или инородными, которые иной раз усиливают красоту лица, на котором они есть; и поэтому я говорю, что тот, кто печатает книгу, подвергает себя огромному риску, ибо совершенно невозможным сочинить такую книгу, которая удовлетворяла бы и радовала поголовно всех, кто её читал.