Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 7)
Глава III
Об уморительных и душещипательных прениях, разразившихся между Дон Кихотом, Санчо Пансой и бакалавром Самсоном Карраско
Дон Кихот погрузился в глубокие размышления и не выходил из задумчивости до самого появления бакалавра Самсона Карраско, от которого он надеялся услышать новости о себе, записанные в той книге, о которой сообщил Санчо; и он до сих пор не мог поверить в существовании такой книги, поскольку на лезвии его меча ещё не высохла кровь убитых им врагов-андрияков, а оказалось, что книга о его подвигах уже давно вышла в свет и уже гуляет по свету так, что у Росинанта только копыта звенят. При всём этом он воображал, что какой-нибудь мудрец, неважно, будь то друг или враг, с помощью чар и волшебства шустро её напечатал, и если то сделал, да, неизвестный, тайный друг, то явно, для того только, чтобы возвысить и вознести на горние высоты его подвиги и возвысить над самыми выдающимися из странствующих рыцарей, а если это враг, то он этим занимался только затем, чтобы уничтожить добрую славу этих подвигов, замолчать их в веках и поставить крест на доброй памяти потомков, и попутно опустить его сияющие подвиги ниже самых гнусных и бесшабашных уголовных происшествий, которые когда – либо были описаны каким – либо подлым оруженосцем, даже несмотря на то, что оруженосцы обсуждали и говорили они друг другу, чтобы никогда не описывать подвиги оруженосцев; и когда бы кому нибудь из них втемяшилось в голову записать и опубликовать такую историю, будучи, как я уже сказал, странствующим рыцарем, то она по праву должна была бы быть громкой, звонкой, знаковой, великолепной, изящной и правдивой.
Этим смутными доводами, как ему казалось, здравого смысла, он несколько утешился, но тут же был убит горем при мысли, что автор, описавший эту историю, был мавром, судя по имени Сид, которую ему приписывали, а от мавров трудно было ожидать даже йоты правды, потому что все они обманщики, лжецы и ловкие проходимцы и выжиги. Он боялся, как бы в этой книге не затесались обстоятельства, имеющие отношения к его любовным утехам с госпожой Дульсинеей Тобосской, с описанием какой-нибудь гнусной непристойности, которая могла бы подорвать и повредить его репутацию и лишить его чести, он хотел, чтобы книга гремела лишь о его верности и превозносила его порядочность, которые он всегда блёл, как зеницу ока, пренебрегая королевами, императрицами и девицами всех возрастов и достоинств, сдерживая порывы своих естественных инстинктов…
И вот, погруженный в эти и многие другие фантазии, Дон Кихот был найден Санчо и Карраско, которых он, встрепенувшись, принял очень вежливо. Этот бакалавр, хотя его звали Самсон, он был не очень крупного телосложения, скорее сутулый и хлибый, хотя и очень смуглый, коренастый, и при этом весьма добродушный человек, ему было около двадцати четырёх лет, помимо того он был круглолиц, с курносым носом и большим, кривым ртом, короче, имел все признаки того, что происходил из неблагополучной семьи и дружил с разными буйными компаниями, якшался с дружками-собутыльниками, такими же пьяницами и насмешниками, как и он сам, и поэтому, едва завидя Дон Кихота, он сразу опустился перед ним на колени, горланя на ходу:
– Дайте мне, ваше несравненное величество, руки, и позвольте сжать их, сеньор Дон Кихот де ла Манча, ибо по привычке Святого Петра, которые я изучил, как миленькие, и которые у меня как родные, хотя, признаюсь, у меня нет других орденов, кроме орденов первых четырёх степеней, ваша милость является одним из самых знаменитых странствующих рыцарей, которые когда-либо были и даже ещё будут бродить по поверхности Земного Шара! Да обрушится всё благословение мира на Сида Ахмета фон Бененгели, который оставил историю вашего деятельного величия написанной, и да здравствует любопытный, который позаботился о том, чтобы перевести эти славные сочинения с арабского на наш вульгарный, низкий испанский для всеобщего просвещения и развлечения любезной публики!
Дон Кихот тут попросил его подняться и сказал:
– Итак, правда ли, что в мире уже написана и издана моя история, и что её сочинил мавр и мудрец?
– Это так же верно, сэр, – сказал Самсон, – как то, что Солнце ходит по небу, а Луна закрыта облаками, и кошки родятся у кошек, и у меня даже имеется информация о том, что на сегодняшний день напечатано более двенадцати тысяч книг с этой историей… Если вы не верите мне, то скажите прямо, и тогда мы можем послать запрос в Португалию, Барселону и Валенсию, где они были напечатаны, и даже в Антверпене печатается и сияет на бумаге ваша слава, и в некоторых других городах. Так что мне стало ясно, что не останется нации или языка, на которые это сокровище не было бы переведено и напечатано!
– Одна из вещей, – сказал в этот момент Дон Кихот, – которая должна доставлять наибольшее удовольствие добродетельному и выдающемуся человеку, – это видеть, как он живёт, ходит с добрым именем по языкам всех народов, запечатленный и увековеченный в словах и эпитетах. Я сказал – главное – доброе имя, ибо, случись наоборот, никакая смерть не сравнится с этим несчастьем!
– Касательно же доброй славы и доброго имени, – сказал бакалавр, – то общеизвестно, что только вашей милости пристало пожимать руку всем странствующим рыцарям, ибо мавр на своём языке, а христианин на своём, но по сути совместно, позаботились очень живо изобразить нам храбрость вашей несравненной милости, великий дух, проявленный в стремлении постоянно совершить невиданные подвиги, терпеть опасности и лишения, преодолевая невзгоды и страдания, а также обретаясь в несчастьях и ранах, купаясь в своей честности и воздержанности столь несравненной платонической любви вашей милости к госпоже доньи Дульсинеи Тобосской.
– Никогда, – сказал в этот момент Санчо Панса, – я не слышал, чтобы мою госпожу Дульсинею называли доньей, но знаю только госпожу Дульсинею Тобосскую, и уже в этом история оказывается брехливою!
– Это не очень важное возражение! – ответил дон Карраско.
– Нет, между прочим, – ответил Дон Кихот, – скажите мне, ваша милость, господин бакалавр: какие мои подвиги наиболее значимы в этой истории?
– На этот счёт, – ответил бакалавр, – существуют разные мнения, как и разные вкусы: одни останавливаются на приключении с ветряными мельницами, которые по вашей милости показались кому-то Бриариями и Колосальными Великанами; другие обращают внимание на приключении с сукновалами; третьи – на описания двух армий, которые после войны были разбиты и казались двумя стадами брехливых баранов; а иной увлечётся историей того мертвеца, которого везли хоронить в Сеговию; а как много тех, кто воспевает освобождение ликующих каторжан; не говоря уж о том, что есть нечто, сравнимое с явлением двух гигантов Бенедиктинцев, а также кровавой схваткой с отважным бискайским разбойником.
– Скажите мне, сеньор Бакалавр, – сказал в это время Санчо, – включена ли туда история авантюриста Янгуэсца, когда наш добрый Росинант вздумал искать груш на дне морском?
– У него ничего не осталось за душой и в чернильнице, – ответил Самсон, – у мудреца чернильница в конце оказалась пуста: в ней не осталось ни капли чернил, всё было сказано и на всё было сказано, указано, учтено, не исключая даже козявки, прошу прощения – вши, вместе с которой добрый Санчо летал на одеяле!
– На одеяле я не летал делал никаких кульбитов! – ответил Санчо, – В воздухе летал, это – да, и даже больше, чем мне хотелось бы… но…
– Насколько я себе представляю, – сказал Дон Кихот, – в мире нет ни одной человеческой истории, в которой не было бы своих взлетов и падений, особенно это проявляется в историях, которые касаются просвящённого блукающего рыцарства, где никогда не было чересчур благополучных концов…
– При всём при том, – ответил бакалавр, – некоторые, кто читал эту историю, утверждают, что, если бы они могли повлиять на это дело хоть каким-то образом, они бы заставили автора существенно сократить и уменьшить количество зуботычек и палок, которые обрушиваются там на голову синьора Дон Кихота.
– В этом-то и заключается правда жизни! – сказал Санчо.
– Вы также могли бы по справедливости промолчать об этом! – сказал Дон Кихот, – потому что действия, которые не изменяют и не искажают правды исторической, незачем записывать, если они приведут к пренебрежительному отношению к главному персонажу этой истории. Даже Эней не был таким уж благочестивым Энеем, каким его рисует Вергилий, и Улисс не был таким благоразумным Улиссом, каким его описывает Гомер! Всё хорошо в меру!
– Это верно! – встрял Самсон, – Но одно дело писать стишки, как пишет поэт, а другое-как историк: поэт может рассказывать ради красного словца или воспевать вещи вовсе не такими, какими они были по-настоящему, а такими, какими они должны были быть, изображать их адеалистически и превратно, а историк должен писать их не такими, какими они должны были быть, а такими, какими они были, не добавляя и не убирая ничего, кроме правды.
– Ну, уж если этот сеньор мавр действительно говорил правду, – сказал Санчо, – - то, конечно, среди палок, которые свалились на голову моего сеньора есть и палки, не попавшие по нему и обрушившиеся на меня, потому что никогда по его милости у него не было такого случая, чтобы снимая мерку со спины моего господина, не сняли мерку и с моего крестца… Но, Боже милостивый, чего в этом удивительного? Ведь сам мой господин говорит, что головная боль равно отдаётся во всём теле!