Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 10)
Санчо ещё не закончил излагать эти завиральные теории, как до его ушей донеслось ржание Росинанта – ржание которое Дон Кихота счёл наидобрейшим знаком, счастливым знамением, призывающим его совершить ещё одну вылазку на три или четыре дня; и, объявив о своей попытке бакалавру, он испросил совета того, куда ему надлежить путь держать и с какой ноги начать свой рабочий день.
Тот ответил ему, что, по его мнению, он должен отправиться в королевство Арагон и в город Сарагосу, где через несколько дней в честь праздника Святого Георгия должны состояться очень торжественные празднества, на которых он сможет завоевать славу победителя среди всех арагонских рыцарей, что было бы победой над всеми рыцарями, что ещё остались в мире. Бакалавр при этом нахваливал Дон Кихота за его честность и храбрость, проявленные в решимости броситься в пучину новых испытаний, но предостерег его от дальнейших попыток подвергнуть свою бесценную жизнь чрезмерным невзгодам и опасностям, потому что, де, его жизнь уже принадлежит не столько ему самому, сколь всем тем, кто нуждается во время его злоключений в его защите и помощи.
– Это то, от чего я отказываюсь, сеньор Самсон, я не согласен, – сказал в этот момент Санчо, – ибо когда мой шеф набросывается на сотню вооруженных бугаёв, он похож на какого-нибудь мальчишку-сладкоежку, набредшему на полдюжины сладких дынь! Чёрт возьми, мистер бакалавр! Да, есть время крушить и время сматывать удочки; а некоторым втемяшилось в голову всё только покрикивать «Славься, Испания, да расславья, Испания!» Дышать темно от всего этого! «Откройся, Сантьяго, и закройся, Испания!» И многое другое, что я слышал, и прежде всего от моего воинственного господина, и я верю этому, как верю самому господу моему, если я правильно помню, мне говрилось, что между дебрями трусости и джунглями безрассудства лежит узкая прогалина – Храбрость; и если это так, я не хочу, чтобы мой господин убегал невесть от чего, и не спешил невесть почему ввязываться в драчку против целой орды безмозглых храбрецов! Но прежде всего я должен предупредить моего господина, что если он возьмёт меня с собой, то это будет только при условии, что драться и вражаться будет он только один, и что я не буду обязан ничем иным, кроме как присматривать за его личностью в том, что касается его чистоты и его рыцарского дара, ради такого, пусть он верит, – я расшибусь в лепёшку, но думать, что я, тьфу, тьфу, тьфу, должен браться за меч, даже не то, чтобы злобных вурдалаков или великанов с топорами, а даже против хлибых разбойников с большой дороги, – значит думать о пустяках. Я, лорд Самсон, собираюсь снискать славу не храбреца, а лучшего и самого преданного оруженосца, который когда-либо служил храбрости странствующего рыцаря; и если мой господин Дон Кихот, обязанный мне многими добрыми услугами, пожелает дать мне какой-нибудь островок из многих, которые, по словам его милости, должны быть там обнаружены и оприходованы, я буду очень признателен за это; и если он не даст его мне, бог с ним. я всё-таки для чего-то рождён в этом мире, и человек не должен жить в таком состоянии, как сейчас, кто-то другой, кроме Бога, тогда, возможно, подаст мне и более того, сможет сотворить мне нечто так же хорошо, а может быть, даже лучше, и я буду знать о хлебе насущном не по наслышке, как сейчас, а даже более, чем будучи губернатором; откуда мне в конце конццов знать, нет ли у дьявола в этих правительствах при островах какой-нибудь зацепки, или подножки, что споткнусь, упаду и сломаю себе челюсть илим хребет? Санчо я родился, и Санчо думаю помереть; но если бы при всём этом, от хорошего к хорошему, без особых просьб и без особого риска, небо уготовило мне какую-нибудь остров, островок, островчишко, острованчик или что-то подобное, я не настолько глуп, чтобы отказаться от него; ибо также сказано: «Когда тебе дадут тёлку, беги за веревкой»; и «Когда тебе дадут корову, тащи на верёвке домой». «Приходит добро, волоки его в свой дом, бро!».
– Ты, братец Санчо, – сказал Карраско, – глаголишь, как профессор, но при всём при этом надейся только на господа Бога и на сеньора его Дон Кихота, который должен вам подарить королевство, а не какой-то там остров!
– Это и к лучшему, если не к худшему! – ответил Санчо, – Мне бы получить хотя что-нибудь одно, даже половинку обещанного, хотя я знаю, сеньор Карраско, чтобы ни дал мне мой господин, королевство или самую захудалую расхудалую скалу в океане, за всё будет великое спасибо, всё я возьму в крепкие руки свое и поскольку пока что нахожусь в здравом уме и крепкой памяти, засучу рукава посильнее, возьму косу и кнут, надену железные сапоги и пойду править королевствами и островами железной руцей, только, твари, держитесь тогда у меня, чтобы кому-нибудь в голову не пришло, что я чего-то не умею или не знаю, или утаиваю. Я это моему господину говорил уже тысячу раз! Надеюсь, он меня расслышал!
– Послушайте, Санчо, – сказал Самсон, – ремесло меняет нрав человка, и, возможно, став губернатором, вы бы не узнали своей матери, которая носила вас во чреве и родила в муках.
– Так можно говорить о всяких противных басурманах, – ответил Санчо, – а не о тех, кто, подобно мне пребывает в статусе самой чистой распречистой расхристианской крови! Да вы сами посмотрите на меня – разве кто может подумать, что я способен быть неблагодарным типом!
– Дай-то Бог, – сказал Дон Кихот, – но сначала надо посмотреть, что он будет делать, когда бразды правления упадут ему на голову, мне уже кажется, что это случится буквально на днях!
Сказав это, он попросил бакалавра, если уж он оказался такой поэт-распоэт, что лучше некуда, оказать ему небольшую услугу и сочинить для него несколько стихов, посвященных предстоящем горестному расставанию со своей любимой госпожой Дульсинеей Тобосской, и сделать так, что в начале каждого стиха стояла буква из её имени, так. чтобы в конце каждого стиха её имя было записано полностью и сложив первые буквы стихотворения вместе, читались: Дульсинея дель Тобосо.
Бакалавр ответил, что, поскольку он не принадлежит к числу известных поэтов Испании, которых, как говорили, было всего три с половиной, он не устанет сочинять такие стихи, хотя и предполагает большие трудности в их составлении, потому что букв, содержащих название, было девять, четыре и шесть. и что если бы он написал четыре четверостишия, осталась бы три буквы лишних; а если четыре пятистишия, которые он постарается как-нибудь решить эту проблему или выкинуть одну букву, чтобы втиснуть имя Дульсинеи Тобосской в четыре пятистишия.
– Во всяком случае, именно так и должно быть! – сказал Дон Кихот, – потому что, если там не будет явного и очевидного имени, ни одна женщина не поверит, что эти стихи посвящены Дульсинее Тобосской!
На этом и порешили, подчеркнув, что отъезд оттуда будет через восемь дней. Дон Кихот поручил бакалавру хранить тайну, особенно в отношении священника и маэссе Николасу, а также от его племянницы и ключницы, чтобы они не мешали своими причитаниями его честной и мужественной решимости. Всё это Карраско гарнтировал. На этом он распрощался, поручив Дон Кихоту сообщать ему обо всех хороших или плохих событиях, происходящих в его жизни, и делать это, когда тому будет удобно; и таким образом они распрощались, а Санчо отправился приводить в порядок то, что было необходимо для торжественного выезда.
Глава V
О сдержанном и любезном разговоре, который произошёл между Санчо Пансой и его женой Терезой Пансой, и о других событиях, достойных счастливой памяти
(Когда переводчик этой истории начинает писать пятую главу, он говорит, что она кажется ему апокрифической, потому что в ней Санчо Панса говорит в другом стиле, чем ему свойственно, и изъясняется слогом, который совсем не подходит к его природному скудоумию, ибо жонглирует и говорит такими тонкими материями, какие реальному Санчо и присниться не могли, но в силу своих переводческих обязательствон не имел права прекращать переводить, выполняя то, что положено по его профессии; и поэтому он продолжал свой перевод.
Санчо вернулся домой в таком весёлом, радостном и ликующем настроении, что его жена зафиксировала его радость на расстоянии выстрела из арбалета, и была настолько заинтригована, что тут же и спросила:
– Что с тобой, Амиго Санчо? С чего такое ликование и смех?
На что он ответил:
– Женушка моя, если бы Богу было угодно, я бы был не таким разудалым, как кажусь!
– Я не понимаю тебя, муженёк! – нахмурилась она, – и я не знаю, что ты задумал и имеешь в виду, говоря, что, даст Бог, вы будете недовольны; что, глупая Магьер, я не знаю, кому доставляет удовольствие не иметь его.
– Послушайте, Тереза, – ответил Санчо, – я счастлив, потому что полон решимости снова служить моему господину Дон Кихоту, который в третий раз хочет отправиться на поиски приключений; и я снова отправляюсь с ним, потому что этого жаждет моя душа, а также я исполнен надежд, которые меня возносят, и размышляя о том, смогу ли я найти ещё сто эскудо, подобных уже потраченным, мне грустно расставаться с тобой и моими детьми; и если бы Бог хотел дать мне кусок хлеба без особых лишений и хлопот, оставив в моём доме, не таская меня по путям и топям, потому что захоти он такого, ему это раз плюнуть, если бы он, конечно, захотел, моя радость зиждилась бы на более веских основаниях, а та, что у меня есть, смешана пополам с печалью о том, что я покидаю тебя; таким образом, моя радость была бы более сильной и веской. что, я правильно бы сказал, что будь на то воля божья, мне бы не следовало радоваться вообще!