Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 12)

– Ты сам знаешь, муженёк, почему я не согласна! – ответила Тереза, – Есть поговорка, которая гласит: «Наряд, что тебя одевает, он же и раздевает тебя!» По бедняку взгляд скользит, а на богатом останавливается; и если такой богач когда-то был беден, то пусть ждёт ругани и напрасляны, и только рот открой, как этих проклятущих уже целый пчелиный рой жужжит.

– Послушай, Тереза, – ответил Санчо, – послушай, что я хочу тебе сказать, должно быть, ты и слыхом не слхивала такого во все дни своей жизни, да, честно сказать, и не я это сказал, и вот что я собираюсь сказать, – это изречения отца-проповедника, святого отца, который в прошлый великий пост проповедовал в этом городе, и если я правильно помню, он сказал, что все настоящее, на что смотрят наши глаза, укладывается, в нашей памяти и кажется нам гораздо лучше, объёмнее и ярче, чем давно канувшее прошлое. (Все эти доводы, которыми тут играется и балуется Санчо, являются веской причиной, согласно которой переводчик считает и эту главу апокрифом, ибо всё сказанное далеко превышает интеллектуальные возможности Санчо, который, надо сказать, на этом не остановился) – Отсюда вытекает, что, когда мы видим какого-нибудь человека, хорошо одетого, богато обихоженного и с пышной прислугой, кажется, что он силком побуждает нас уважать его и всячески побуждает нас выказывать уважение к нему, несмотря на то, что память в то же мгновение воскрешаетет нам эту персону во времена её бедности и унижения;, и хотямы видим, как эта персона хороша собой сейчас, мы помним, как жалка она была когда-то, не задаваясь вопрососм, чему виной его бедность – происхождению ли, ленности или ещё чему, а потом мы снова возращаемся в день сегодняшний и, удивлённые взираем на чужой несомненный успех.

И если этот человек, которого судьба превратила в силу его несовершенств сначала утопила в нечистотах нищеты, а потом вознесла на вершины богатства (это не я утверждаю, это сказал чвятой отец) процветания и наделтла ненвиданными титулами, если этот человек будет хорошо воспитан, добр, отзывчив и вежлив со всеми и не будет вступать в пререкания с теми, кто по происхождению благороден и стоит с ним на одной ноге, имей в виду, Тереза, что не будет тех, кто хоть кусочком мозга помнит, что было когда-то, но будет радостно благоговеть перед тем, что есть, не беря во внимание, само собой разумеется, разных прихлебателей-завистников, которые завязли в своём неискоренимом коварстве, а от таких, ты, тереза, сама знаешь, не застрахована никакая благополучная судьба.

– Я тебя совсем не понимаю, дражайший муженёк, – возразила Тереза, – делай, что хочешь, бог тебе судья, и больше никогда не морочь мне голову своими дурацкими рассуждениями и идиотской риторикой. И если ты не решишься делать то, что говоришь и что тебе забезраззудиловось…

– Хорошая жена должна говорить мужу «заблогорассудилось», а «забезрассудиловось», как может сказать простоволочая, дурная, необраздованная, тёмрая и сквертая бабища!

– Не спорь, муж мой, со мной! – ответила Тереза, – Я говорю так, как подобает Богу, как мне Бог наклал на душу, понимаешь, и не намерена углубляться в дальнейшие дискуссии и перебранки; и я говорю, что если ты вознамеришься захотеть получить своё долбаное губернаторство, возьми с собой своего сына, Санчо, чтобы паче чаянья ты с молодых ногтей стал наблатыкивать его управлять губернией или своим островным хозяйством, на знаю пока название острова, потому что хорошо, когда сыновья, как только оторвутся от груди матери, начинают наследовать отцовским прибамбасам и учатся ремёслам своих предков.

– Когда у меня будет губернаторство, – сказал Санчо, – я пошлю ему по почте вызов с королевской печатью и пришлю тебе мешок денег, в которых у меня тогда не будет недостатка, потому что никогда не бывает недостатка в тех, кто ссужает бабки губернаторам, когда у них их нет, и тогда, мать, одень его так, чтобы он скрывал то, кем он был, и выглядел с иголочки, так, как должен выглядеть настоящий барчук и идальго!

– Только пришли мне деньжат, муженёк, – сказала Тереза, – а я уж за ценой не постою, порву все модные магазины, разодену его как ярмарочную конфетку в Сретенье!

– В сущности, получается, что мы пришли к согласию, – удовлетворённо сказал Санчо, похлопывая себя по брюху, – что наша дочерь поневоле должна стать графиней!

– В тот день, когда я увижу её графиней, – ответила Тереза, – я буду считать, что она умерла, отдала богу душу и накрылась медным тазом, и я похоронила ее, но ещё раз говорю тебе, делай всё, что тебе влезет в голову, а я-то знаю, что, как бы ты ни вертелься и казуитствовал, женщины рождаются, чтобы быть послушными рабынями своим мужьям, даже если они тупицы и с этим бременем должны отбыть в мир иной!

И при этом она стала рыдать так искренне, как будто уже видела Санчицу мёртвой и похороненной в сосновом гробу. Санчо утешил её, сказав, что, поскольку он собирается сделать ее графиней, он сделает это как можно позже, в самом конце своей великой миссии.

На этом их разговор закончился, и Санчо вернулся к Дон Кихоту, чтобы освятить приказ к его отъезду.

Глава VI

О том, что случилось между Дон Кихотом и его племянницей, а также ключницей, и это одна из наиважнейших глав всей этой истории

В то время как Санчо Панса и его жена Тереза Каскахо вели этот предерзкий и заводной разговор, племянница и хозяйка Дон Кихота тоже не сидели, сложа руки, улавливая по тысяче косвенных признаков и сходясь во мнении, что их дядя и сеньор хотят порвать со своими обязанностями и обычной жизнью и в третий раз вернуться к упражнениям в своём, сквернопраздностранствующем сверхшатком рыцарстве, вернутся, по общему мнению, к «заблуждениям», к которым они стремились, несмотря на страшные усилия падчерицы и ключницы, чтобы Дон Кихот и его напарник были в безопасности. всеми возможными способами отгоняя несчастного от столь дурных мыслей, но всё это было словом в пустыне, проповедью без паствы, и ковкой остывшего железа. При всём том, после долгих, нудных и ни к чему не ведущих препирательств, которые падчерица вела с ним, хозяйка махнула рукой и сказала:

– Воистину, господин мой, если вам так уж и не сидится на месте, и у вас завёлся волчок в другом месте, который мучит вас и толкает на все эти ваши «огорчения», которые вы называете «Облегчениями» видите, если я увижу, что ваша милость не способна вернуться в этот мир, остаться в своём доме, и не отрешиться от мысли тоскаться по горам и долинам в муках и отчаянии, как вы утверждаете, «в поисках тех приключений», которые, все говорят, называются приглюкчерниями, являясь по своей сути истинными несчастьями, то я буду вынуждена поднять гвалт и начать громко жаловаться и взывать к Богу и королю, чтобы они остановили вас и исправили это несоответствие.

На что Дон Кихот вздыбил голову и ответил:

– Любимая, что Бог ответит на твои жалобы, я не знаю, и что ответит Его Величество, я тоже не знаю, и знаю только, что, если бы я был королём, а тем более Богом, я бы уклонился от прямого ответа на такое бесчисленное количество дерзких прошений, которыми его заваливают каждый день с утра до ночи всякеие просителит, потому что ответ на этот вопрос – это одна из величайших задач, которые выпадают на долю королей и богов, и которую они выполняют помимо всего прочего, только из свой обязанности выслушивать всех и каждого, чтобы по возможности отвечать всем; и поэтому я бы не хотел, чтобы что-то моё доставляло ему беспокойство.

На что хозяйка сказала:

– Скажите нам, сэр: при дворе Его Величества сколько есть рыцарей?

– Да, – ответил Дон Кихот, – их чудовищно много; и это правильно, что они есть, чтобы украсить величие двора восславить принцев и выставить напоказ королевское величие!

– Ну, не будет ли лучше, ывшв смлость, – возразила она, – если вы останетесь одним из тех, кто пешим ходом останется служить своему королю и господину, находясь при дворе?

– Видишь ли, подруга, – вкрадчиво ответил Дон Кихот, засипев фистулой, – не все рыцари в силу своих природных свойств и воспитания рождены быть придворными, и не все придворные могут и способны быть странствующими рыцарями: так, надо полагать, должно быть у всех на свете; и хотя мы все рыцари, мы слишком сильно отличаемся друг от друга; так что придворные, тем не менее, не должны быть странствующими рыцарями. покидая свои покои или прекращая обивать пороги двора, они бродят по всему миру, глядя на карту из окон карет, не испытывая ни жары, ни холода, ни голода, ни жажды, не как мы – настоящие подвижники и странствующие рыцари, которые всегда в седле, на солнце, в холоде, на ветру, в ненастье, ночью и днём, пешие и конные, все те, которые мерят землю только шагами, ходят дозором, охраняя от всяких нехристей всю Землю, только мы знаем врагов непонаслышке, видим их не нарисованными, но и в самом их прямом злостном, вредоносном виде, и каждый раз, столкнувшись с непримиримым врагом, мы скачем и нападаем на них, не считаясь ни с их числом, ни с законами боя и всякими подобными пустяками и околичностями, к примеру – не сломано ли или более коротко копьё или шпага нашего врага, чем наша, что висит на груди противника – какая-нибудь заколдованная реликвия, образок или какой-нибудь скрытый подвох, как разделить между страждущими солнечный свет и прочими не менее важными церемониями, которые всегда выходят на передний план перед началом любого поединка. Впрочем, что я говорю с тобой о том, чего ты совсем не знаешь, когда я знаю всю эту крючкотворную подноготную! Мы все впадаем в транс, при том, что по любому поводу готовы выполнять их требования, это тебе не в детские игры играться, не задумываясь о последствиях в законах испытаний; и главное, ты должен знать больше: что добрый странствующий рыцарь, даже если он видит десять мясистых великанов, головы которых не только касаются облаков, но и проходят мимо и могут продырявить их, с ногами, как колоссальные каменные башни, а руки похожи на мачты толстых и мощных кораблей, когда каждый глаз, как огромное застывшее во льду мельничное колесо, начинающее раскаляться от ярости и более раскалённое, чем домна, они никоим образом не должны испугать его, прежде чем с кротким сердцем и бесстрашной душой он бросится на этих подлыхтварей, нападет на нихс адовым криком, и, если возможно, победит и разобьёт их в мгновение ока, даже если они были бы вооружены чешуёй невиданной рыбы Куркулюм, которая, как говорят знатоки, прочнее, чем если бы она была сделана из алмаза, железа и чёрт знает чего одновременно, и вместо мечей у них будут преострые ножи из нержавеющей стали. Дамасская сталь, звонкая, как песня или железные дубинки с такими же стальными навершиясм, какие я видел как-то пару раз – вот что нам надо! Все это я сказал, любовь моя, потому что ты видишь разницу между одними рыцарями и другими. И истинно говоря, по справедливости было бы правильно, если бы не было ни одного принца крови или королевича, который не ценил бы больше этот второй или, лучше сказать, первый род странствующих рыцарей, который, как мы читаем в их преправдивейших рассказах, был среди них таким, что спасал далеко не одно такое гиблое королевство, а и множество их.