Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 13)
– Ах, господин мой! – всплеснула руками в это время племянница, – да будет вам известно, ваша милость, что всё, что вы говорите о странствующих рыцарях, это всё великая басня и ложь, и все их истории, пока их всех не сожгли, заслуживали того, чтобы каждой из них дали по самбенито или какой-нибудь особого знак, по которому люди могли бы судить о ней, как заклеймёной позором с предостережением приличным людям даже касаться такой гадости…
– Клянусь Богом, который поддерживает меня, – рявкнул Дон Кихот, воздымая кулаки, – что если бы ты не была моей племянницей по праву, как дочь моей сестры, я должен был бы наложить на тебя неслыханное наказание за богохульство, которое ты развозишь и в котором плещешься, аки тварь позорная, кару, которая прозвучала бы на весь содрогнувшийся от ужаса мир! Как это возможно, чтобы хищница, которая едва умеет орудовать дюжиной ложек для еды, осмелилась высунуть свой мерзкий язык и подвергать осмеянию и цензуре рассказы о славных странствующих рыцарях? Что сказал бы сеньор Амадис, услышь он такое? О, Господи! Держите меня семеро! Но я уверен, что он, всепрощающий даже в свирепости, простит тебя, потому что он был самым скромным и самым вежливым, самым воспитанным рыцарем своего времени и, кроме того, великим защитником девушек… но если бы тебя услышали бы другие, то тебе пришлось бы совсем худо, потому что не все рыцари отменно вежливы и не на всех смотрят, как на друзей, некоторые из них вообще лохи и дикие развратники. Не все те, кто называет себя рыцарями, являются таковыми во всём: одни сделан из чистого золота, другие-из кастрюльного золота, или ещё чего хуже, и все они кажутся рыцарями, но не все могут прикоснуться к Философскому камню. Низкие люди должны биться насмерть, чтобы казаться рыцарями, а высокие, родовитые рыцари вынуждены биться насмерть, чтобы казаться простолюдинами; одни идут на поводу у честолюбия или добродетели, другие опускаются или из-за слабости, или из-за порока; и нужно обладать тонким вкусом, чтобы различить эти два типа рыцарства, столь схожих по названиям и столь далеких по сути.
– Дай вам Бог здоровья, дядюшка! – сказала племянница, – Ваша милость знает столь много, господин дядя, что, если бы в этом была необходимость, он мог бы взойти на кафедру и вовсю проповедовать на этих улицах, и пусть при всем этом ваша слепота так явственна и затмение мозгов столь заметно, асамоуверенность в вашей старческой прозорливости столь смехотворна, хотя вы явно пироизводите впечатление больного и нерешительного человека, согбенного под тяжестью жизненных потрясений, вы храбрый, будучи старым, у которого нет уже силы, чтобы выпрямлть мертвых и делать зрячими одноглазых и корчить из себя странствующего рыцаря, ибо рыцарем, чстранствующим или не странствующим не может быть тот, кто беден, как церковная мышь!
– Ты во многом права, племянница, права в том, что ты говоришь, – ответил Дон Кихот, – относительно же происхождения и родословных я мог бы много поведать тебе такого, от чего у тебя брови на лоб полезли бы, но адбы не смешивать в одну кучу божественное с человеческим, я этого не говорю. Слушайте меня, подруги, и будьте внимательны: все родословные можно свети к четырём осчновным типам, а именно: у одних было скромное, почти незаметное начало принципы, и они благодаря благоприятным остоятельства медленно поднимались ввысь и богатели, пока не достигли истинного величия; другие, другие, те, у которых были великие заслуги сначала, смогли сохранить и не растерять их, и некоторые сохраняют и поддерживают их до сих пор, не испытав поражений и падения, третьи – у которых основания жизненного успеха были очень внушительными, но они оказались со временем расстрачены, и как пирамида, уменьшились со временем и наконец расстроились и вошли в ничтожное состояние, пока не остановились на нулевом уровне, как и верхушка пирамиды по отношению к её основанию – ничто; есть ичетвёртые, самые многичисленные династии или родые, у которых не было ничего хорошего ни в начале, которые были неразумны в середине, бросаемые ветром по жизни, как песок в пустыне, и таким образом у них скверный конец, безымянный, как у большинства простолюдинов и всякой нищеты. Из первых, кто имел скромное начало и поднялся до истиного величия, которое сохранила Фортуна, примером для вас может служить Османский дом, который, благодаря скромному пастырю низкого происхождения, который дал ему начало, возвысился до невиданных высот и находится на вершине, которую мы его видим воочию. Из второй линии, которая изначально имела величие и сохраняла еговеками, не увеличивая и не спуская его, примером могут быть многие князья, которые по наследству передают своё внушительное достояние и остаются при нём, не увеличивая и не уменьшая капитала и имений, мирно удерживаясь в пределах своих владений. О тех, кто начинал с великого и закончил на пике, можно привести тысячи примеров, потому что все фараоны и Птолемеи Египта, Цезари Рима со всей свитой, если можно так назвать, а также бесчисленных принцев, монархов, лордов., мидян, ассирийцев, персов, греков и варваров – все эти родословные и поместья скудели, мельчали, и наконец совершенно истощились и закончились в полном немотствии и нищете, и никто не помнит ни их основателей, и не найдёт ни одного из его потомков, а если бы мы случайно кого-нибудь и нашли, он был бы в самом низком и ничтожном состоянии. О простолюдинском происхождении мне нечего сказать, но оно служит только для увеличения числа живущих двуногих, и они не заслуживают другой славы или другой похвалы за своё величие, кроме благодарности за увеличениме рабочих рук. Из всего сказанного я хочу вывести неизбежную мораль, чтобы вы, мои славные глупышки, смекнули, что путаница, существующая между членами этих родов страшно велика, и что только те, которые слывут великими и прославленными до сих пор, свидетельствуют о добродетели, богатстве и щедрости их владельцев. Я сказал добродетели, богатство и щедрости, потому что великий, который порочен, будет порочным великим, а богатый скупердяй будет скупым нищим; что обладателю богатств подобает не иметь их, а тратить их, и не тратить их не как попало, а с умом, его прямая обязанность уметь их правильно тратить. У бедного рыцаря нет иного пути показать, что он рыцарь, кроме как до конца идти по пути добродетели: быть приветливым, воспитанным, вежливым, сдержанным и интересным людям; не высокомерным, не надменным, не ропщущим на окружающих и, прежде всего, милосердным; потому что с помощью двух мараведи, которые он с радостным чувством даёт бедняку, он проявляет такую же щедрость, если не большую, чем тот, кто за два мараведи, подаренных нищему, раззвонит об этом во все колокола и ясно, не найдется никого, кто почёл бы его украшением упомянутых добродетелей, кто, хотя и не знает его, перестал бы судить его и считать его принадлежащим к высшей касте, и не быть таковым было бы чудом; и похвала всегда была высшей наградой добродетели, а добродетельных нельзя не хвалить. Дочери мои, есть два пути, по которым люди идут к богатству и достоинству: один – это учёная стезя; другой – оружие. У меня больше оружия, чем букв в алфавите, и я родился, поскольку оказался склонен к оружию, под влиянием планеты Марс; так что я почти вынужден идти этим путём, и ради него я должен продолжать идти по нему, невзирая на весь мир, и вам будет нелегко убедить меня отказаться от того, у чему меня призывают сами небеса, приказывает судьба и требует разум, и, прежде всего, желает моя собственная воля, это будет с вашей стороны потерей времени и напрасным расточением усилий, ибо, зная, какие ждут меня бесчисленные трудности и испытания, зная, что приходится испытывать странствующему рыцарству, я также знаю и бесконечные блага и дары, которые достигаются с его помощью; и я знаю, что путь добродетели очень узок, а путь порока широк и просторен; и я знаю, что их цели и пути различны, потому что цель порока, обширна и раскидиста, но она заканчивается смертью, а цель добродетели, узкая и трудная, ведёт к вечной жизни, и не та жизнь, которая заканчивается, а та, которой не будет конца; и я знаю, как говорит Господь, что цель и путь порока различны. И ещё мне известно, что по выражению великого испанского поэта:
– Увы и ах, какая несчастная! – возопила племянница, – Час от часу не легче! Мой дядя оказался ещё и поэтом! Он всё-то знает, всего-то достиг: я готова спорить на что угодно, что, если бы он хотел стать каменщиком, он бы неминуемо построил дом, схожий с клеткой.
– Я клянусь тебе, племянница, – ответствовал Дон Кихот, – что, если бы эти высокие рыцарские мысли не овладели бы всеми моими чувствами и помыслами, не было бы ни одной вещи, которой я бы не занимался, ни одного дела, которое было бы мне не по плечу, особенно клетки и зубочистки!
В это время в дверь постучали, и на вопрос, кто там, Санчо Панса ответил, что это он; и едва хозяйка узнала его голос, как бросилась наутёк прятаться, чтобы не видеть его, так сильно она его ненавидела. Племянница открыла Санче, а сеньор Дон Кихот вышел встречать его с распростертыми объятиями, и они тотчас же запёрлись вдвоем в его покоях, где у них состоялся еще один разговор, который был ничуть не хуже всех прошлых.