Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 15)
Когда Санчо понял твердую решимость своего хозяина, отправиться в поход, если надо, без него, у него сразу потемнело в глазах и упало сердце, потому что он верил, что его господин не уедет без него ни за какие коврижки и блага мира; и поэтому, теперь он замер в напряжённой задумчивости, когда вошли Самсон Карраско и племянница, желая допросить его с глазу на глаз. на каких основаниях он убеждал своего господина не искать приключений. Пришёл Самсон Карраско, знаменитый шутник-скворец, и, обняв Дон Кихота, как в первый раз в жизни, и, повысив голос, сказал ему:
– О цветок блуждающего рыцарства, о сияющий свет благословенного ратного подвига, о острие самого острого протазана, о честь и зерцало великой испанской нации! Молю всемогущего Бога, где бы он ни находился и чем бы ни был заморочен, чтобы человек или людишки, которые будут стремиться воспрепятствовать и помешать твоему третьему юбилейному выезду в мир, заблудились в поисках собственного «Я», потерялись и канули в в лабиринте своих желаний и грёз, дабы во веки веков, никогда не было исполнено то, чего они так сильно желают.
И, повернувшись к хозяйке, сказал ей:
– Госпожа ключница вполне может отныне больше не произносить молитву Святой Аполлонии, которая, как я знаю, заключается в точном определении сфер, в которых сеньор Дон Кихот снова начнет воплощать в жизнь свои высоки, новые и уникальные помыслы, и я был бы очень благодарен своей совести, если бы получил от неё высокий посыл не уговаривать, не умолять этого благородного рыцаря-новотора прекратить более сдерживать энергию доблестной своей длани, и проявить наконец несказанную доброту его воистину прехрабрейщего духа, ибо своей медлительностью он подрывает великолепный шанс мгновенно выправить кривду и водрузить святые знамёна правды на воротах Града Мира, осуществить долгожданную защиту всех сирот, оборонить честь всех юных девиц, заслужив благосклонность вдов и расположение замужних и осуществив многие другие скрытые от глаз заморочки, и всё такое, и всё такое прочее, и всё в таком духе, что касаемо его святых прерогатив в рамках прямых обязаностей, та-та-та, ба-ба-ба, клуба Рыцарей Странствующего Ордена, поклонников Святой Аполлонии Благосклепной, и в рамках приличествуемых ему и подобающих телодвижений!
Дон Кихот на мгновение замер, впитывая в себя пряный аромат этой ветвистой, как рога оленя, речи, а потом развернулся и сказал Санчо:
– Разве я не говорил тебе, Санчо, что у меня оруженосцев, как мух на гумне? Посмотришь, кто предлагает мне свои услуги, и глаза разбегаются в разные стороны, тут их тьма жужжит, один, другой третий, кроме неслыханного своими неописуемыми достоинствами вечного школяра и хулигана Самсона Карраско, радетеля грязных дворов салмантикских, поборника прав алкоголиков. покровителя школ и девиц, здоровяка телом, подвижного и ловкого в движениях, молчаливого, не боящегося ни жары, ни стужи, стойко сносящего голод и жажду, сосредоточие всех лучших качеств будущего оруженосцем странствующего рыцаря. Но пусть само небо возмутится и не допустит, чтобы я, следуя своим личным пристрастиям и странностям, разрушил и растоптал эту триумфальную арку мировой литературы и навсегда расколол полную чашу наук и просвящения, срезал выдающуюся пальмовую ветвь цветущих искусств мира. Нет, мы пойдём другим путём! Оставайся же, о, новый Самсон, в любезном своём отечестве и, почитая его, обиходуй и храни седые власы своих престарелых родителей, ибо я с любым оруженосцем буду счастлив, коли уж Санчо не соблагоизволит отправится вместе со мной!
– Да, достойный господин мой! Соблагоизволю! Да! – страстно ответил Санчо, потрясенный, с глазами, полными слёз, и продолжил, – За меня никто не скажет, господин мой: «Хлеб съеден – дружба врозь!», да, никто не скажет, что я происхожу из какой-то неблагодарной сволочи, которая и так всем известна, все на свете и особливо в нашем родном селе исстари знают, кто такие Пансы, о которых я отпочковался и происхожу, и более того, и которые известны и даже знамениты благодаря многим добрым своим делам и еще большему количеству добрых слов, так что желание вашей милости оказать мне милость; и паче чаянья ваши высокие раздумья в отношении решениявопроса моего жалованья, всё это было только для того, чтобы угодить моей милости и ещё больше умилостивить и умаслить мою жену, у которой, когда ей что-либо втемяшиться в голову, то иё не остановить и она тогда молотит. Как молоток по ободьям чана, чтобы всё былопо её. Но поскольку в действительности мужчина должен оставаться мужчиной, а женщина-женщиной; и, поскольку я мужчина везде и всюду, и где бы то ни было, и никому не под силу этого отрицать, я тоже хочу быть настоящим мужчиной в своём собственном доме, несмотря ни на что, итак, мне больше ничего не остается делать, кроме как желать, чтобы ваша милость изложила свою волю в своем завещании так, чтобы её ни при каких обстоятельствах нельзя было нарушить, и тогда уж по здравому размышлению, бросив кости и помолившись вволю, давайте отправимся в путь, чтобы не пострадала душа господа Самсона, который говорит, что его совесть настоятельно требует, чтобы он убедил вашу милость отправиться в поход в третий раз, вечером, отправиться покорять этот мир; а я снова предлагаю и клянусь верно служить вашей милости мерой и правдой на законных основаниях, служить так же хорошо, как раньше и даже лучше, чем тьма тьмущая всяких оруженосцев служили разным странствующим рыцарям в прошлые и настоящие времена.
Бакалавр чуть не упал от восхищения, услышав терминологию и стиль речей Санчо Пансы, ибо, прочитав первую историю его господина Дон Кихота ещё раньше, изумился, поскольку никогда не думал, что тот такой забавный, как его изображают, но, услышав, как Санчо произносит термин «завещание с припиской» как «запрещение с опиской, которое нельзя нарушить», он поверил всему, что прочитал в той потешной киижке, и подтвердил вывод одного из самых здравомыслящих людей всех веков, что перед ним бултыхаются два таких неисправимых сумасшедших дурака, каких никогда не было и тем более не могло быть на свете.
В конце концов Дон Кихот и Санчо обнялись, побратались и снова стали закадычными друганами, и, по-видимости, с благословения великого бакалавра Самсона Карраско, который в то время был оракулом и, не переставая, нёс какую-то несусветную чушь, однако поскольку Самсон Карраско отныне был для Дон Кихота и Санчо неким подобием оракула, было оговорено, что выезд будет через три дня, в продолжение которых можно было бы хорошо всё обдумать, подготовиться и уложить все необходимое для путешествия, в том числе разыскать головной шлем с забралом для Дон Кихот, который заявил, что без шлема он не стронется с места и никуда не поедет. Самсон подрядился раздобыть шлем, он как-то видел такой у своего приятеля и знал, что тот ни за что не откажет ему в просьбе, ибо шлем имел весьма плачевный вид и не только не блестел подобающе, как должна сверкать полированная сталь, но и грешил открытой ржавчиной и пятнами плесени. Проклятия, которые обе женщины, ключница и племянница, обрушили на бакалавра, не имели себе равных: они рвали на себе власы, расцарапывали свои лица и, подобно профессиональным плакальщицам, заранее оплакивали Дон Кихота, как будто это была не прогулка, а смерть их господина. Цель, которую Самсон поставил перед собой, когда принялся убеждать Дон Кихота снова отправится на правёжь, заключалась в том, чтобы подвигнуть того поступить так, как повествуетсяв книге, и всё это было по совету священника и цирюльника, с которыми он ранее общался, и более подробно будет рассказано дальше.
В итоге за эти три дня Дон Кихот и Санчо запаслись всем, что, как им казалось было необходимо для начала похода; и, едва Санчо успокоил свою жену, а Дон Кихот свою племянницу и ключницу, уже в сумерках, чтобы никто не видел, кроме бакалавра, который возжелал сопровождать их на пол-лиги от дома, они отправились в путь из Тобосо: Дон Кихот на своем добром Росинанте, а Санчо на своем старом осле, с седельными сумками, так набитыми все съестным, что они чуть не лопались на ходу, и сумарём с деньгами, который Дон Кихот вручил Санчо на сохранение. Самсон обнял Дон Кихота и умолял как можно скорее сообщить ему о своей удаче или неудаче, чтобы онмог радоваться этому или огорчаться по этому поводу, как того требовали законы их дружбы. Пожелав Дон Кихоту всего наилучшего, Самсон вернулся на свое место, а те двое двинули на штурм города Тобосо.
Глава VIII
Где рассказывается, что случилось с Дон Кихотом, когда он отправился навестить свою несравненную госпожу Дульсинею дель Тобосо
«Благословен могущественный Аллах! – говорит Хамете Бененгели в начале восьмой главы, – Благословен Аллах! " – повторяет он трижды; и добавляет, что даёт эти благословения, потому что видит, что у него уже имеются и Дон Кихот и Санчо в походе, и что авторы его приятственной и чересчур правдивой истории могут сообщить, что с этого момента начинаются подвиги Дон Кихота и шутки-прибаутки его оруженосца и посему следует всячески убедить их забыть о прошлых рыцарских доблестях остроумного идальго и обратить внимание на его будущие доблести и подвиги, которые ещё впереди, и которые начинаются вот с того дорожного указателя на леревню дель-Тобосо, как и другие, которые раньше начинались в полях Монтьеля, и он просит не столь много за то, сколько он обещает, и посему он продолжает говорить: