Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 17)
«Тысячу раз, Ваше Святейшество, мне хотелось обняться с Вашим Величеством и броситься с той крыши вниз вместе с вами, взявшись за руки, дабы оставить по себе в мире славную память для потомков и исторической науки!
– Я благодарю вас, – ответил император, – за то, что вы не вложили в это безумное пожелание сколько-нибудь дурных мыслей, и замысел ваш светел и чист пред богом, и впредь я не буду давать вам повода лишний раз доказывать свою преданность, это может оказаться слишком небезопасным и поэтому я повелеваю вам никогда отвалить от меня, никогда не разговаривать со мной и не находиться там, где я нахожусь! Пошёл вон!
И после этих слов он оказал ему великую милость, наградил и дал кучу денег. Я хочу сказать, Санчо, что стремление к славе во всех нас слишком активно, чтобы ему могло что-то противостоять. Как ты думаешь, кто сбросил Горация с моста вниз в глубину Тибра, Горация, который был во всеоружии и здравом уме? Кто обжёг руку и кисть Муцио? Кто побудил Курция броситься в глубокое огненное ущелье, возникшее посреди самого Рима? Кто, вопреки всем предостережениям, которые были высказаны против этой аферы, заставил Цезаря перейти Рубикон? А вот и более современные примеры… Кто затопил корабли и оставил отважных испанцев, ведомых самым обходительным человеком среди смертных – Кортесом, голодать, будучи окружённым со всех сторон людоедами Нового Света? Все эти и другие великие и разные подвиги были, есть и будут произведениями вечной славы, которую обычные смертные желают получить в качестве награды и бессмертия, которого заслуживают их знаменитые деяния, поскольку мы, христиане, католики и странствующие рыцари, больше всего должны стремиться к славе грядущих веков, которая остаётся навеки в жизни человеческой в неведомых эфирных и небесных сферах, которые ради суетной славы, достигнутой в этом настоящем и кончающемся веке; славы, которвя, как бы долго она ни длилась, в конечном итоге должна положить конец тому самому миру, которому равно рано или поздно предначертан конец. Итак, о Санчо, наши дела не должны выходить за пределы, установленные нам христианской религией, которую мы исповедуем всею силою наших сердец. Мы должны умертвить в лице этих гигантов нашу гордыню, удавить зависть нашей щедростью и отказом от пьянства; гнев – смирить спокойствием и сосредоточенностью духа; обжорство и сон угомонить постом и тем, как много мы наблюдаем; похоть и скверновидие удавить верностью, которую мы храним к тем, кого мы назначили королевами наших мыслей; лень разогнать путешествиями и поездками по всем частям света, в поисках поводов, которые могли бы сделать и делают нас, о христиане, знаменитыми и непреклонными рыцарями. Ты видишь в этом, Санчо, средства, с помощью которых можно достичь похвал, которые обещает добрая слава?
– Всё, что ваша милость до сих пор говорила мне, – сказал Санчо, – я очень хорошо понял, но, несмотря на всё это, я хотел бы, чтобы ваша милость избавила меня от одного сомнения, которое мучает меня сейчас всё сильнее. Вот что пришло мне в голову!
– Что ты имеешь в виду, Санчо? – обеспокоенно сказал Дон Кихот, – Скажи в добрый час всё, что мучит тебя и я отвечу всё, что знаю.
– Скажите мне, сеньор, – продолжал Санчо, – вот в эти дни Июля или Августа, все те прославленные рыцари, о которых вы говорили и которые уже умерли, где они обретаются?
– Язычники, – ответил Дон Кихот, – несомненно, находятся в аду, христиане, если они были добрыми христианами и сынами отечества – либо в чистилище, либо на небесах, в раю! Это и так понятно, без слов!
– Хорошо! – сказал Санчо, – но давайте теперь займёмся изучением подробностей э. того частного дела: в тех могилах, где лежат тела сеньоров, есть ли перед ними серебряные светильники или стены их часовен украшены костылями, гробницами, волосами, ногами и восковыми глазами? А если нет, то чем они украшены?
На что Дон Кихот ответствовал:
– Гробницы язычников по большей части были роскошными храмами: прах тела Юлия Цезаря был помещён в каменную пирамиду невероятного размера и величия, которую сегодня в Риме называют шпилем Святого Петра; императору Адриану местом захоронения служил замок размером с хорошую деревню, которого они назвали Молес Адриани, есть ещё там замок Сантанхель в Риме; королева Артемида похоронила своего мужа в гробнице, которая стала одним из семи чудес света; но ни одно из этих и многих других захоронений, которые были у язычников, не было украшено гробницами или другими приношениями и знаками, показывающими, что те, кто в них погребен, святы.
– Я вот к чему клоню, – возразил Санчо, – скажите мне, Ваше Величество: что выше – воскресить мёртвого или прикончить великана?
– Ответ в твоих руках! – ответил Дон Кихот, – Главное -воскресить мёртвого!
– Я понял! Понял!! – сказал Санчо, – Тогда слава у того, кто воскрешает мёртвых, даёт зрение слепым, выпрямляет хромых и возвращает здоровье кривым и увечным, и перед их могилами горят светильники неугасимые, и их часовни полны набожных людей, преклоняющих колени перед их мощами, тем лучше, слава, в этом и в следующем столетии пусть останется то, что оставили и оставят в мире многие языческие императоры и странствующие рыцари.
– Я тоже исповедую эту истину! – с чувством ответил Дон Кихот.
– Я имею в виду, – сказал Санчо, – что только позволь себе стать святым, только приобщись к этой банде, и ты ненадолго обретёшь ту добрую славу, на которую претендуешь; и обратите внимание, сэр, что вчера или позавчера, судя по тому, что сейчас мало что можно сказать, канонизировали или беатифицировали двух босоногих пещерников-бодрячков, чьи железные цепи, на которых они держатся, были сломаны. Они так опоясывались этими божественными веригами и так терзали свои тела и чресла нарывами и порезами, что теперь очень рискованно целовать и прикасаться к ним, а меж тем они пользуются величайшим уважением, гораздо большим, чем, как я уже сказал, меч Ролдана, который находится в оружейной короля, господа нашего, да хранит его Бог и консистория. Итак, господин мой, лучше быть скромным тупицей, какого бы ордена ты ни был, чем храбрым и напористым стральствующим рыцарем; но Бог гораздо лучше различит того, кто раз двадцать себя по спине освежит плетью, чем того, кто двадцать тысяч раз хватит копьецом всё равно окго – гиганта, великана, чудовища или признанного андрияка.
– Все это так, – ответил Дон Кихот, но все мы не можем быть монахами, да и избранные пути, по которым Бог приводит своих чад на небеса, слишком разнообразны: религия – это то же рыцарство и святые – это рыцари, удостоившиеся балаженства.
– Да, – ответил Санчо, – но я слышал, что на небесах больше монахов, чем странствующих рыцарей!
– Вот именно, – ответил Дон Кихот, – потому что религиозных людей больше, чем рыцарей!
– Многие из них странствующие? – сказал Санчо.
– Многие! Очень многие! – ответил Дон Кихот, – Но среди них мало тех, которые достойны называться рыцарями!
В этих и других подобных им беседах они провели ту ночь и весь следующий день, соврешенно не испытав каких-либо происществий, так что было от чего опечалиться. Короче говоря, на другой день, с наступлением темноты, они обнаружили на горизонте большой город Тобосо, вид которого вызвал у Дон Кихота приступ настоящей радости, а у Санчо – взрыв печали, потому что он не знал, где тут находится дом Дульсинеи, и никогда в жизни не видел его, как не видел его и его господин. Так что один из-за того, что хотел пуще жизни увидеть её, а другой из-за того, что не видел её, они были в смятении, и Санчо не представлял, что ему делать, когда его хозяин отправит его на поиски в Тобосо. Наконец, Дон Кихот приказал въехать в город вечером, и, когда время подошло к концу, они остановились среди дубов, росших недалеко от Тобосо, и, достигнув определённого места, вошли в город, где с ними происходили вещи, которые непременно обычно случаются с бродячими путешественниками и странствующими рыцарями.
Глава IX
Где рассказывается о том, что сами потом увидите
Было около полуночи, а может, чуть позже или раньше, когда Дон Кихот и Санчо спустились с горы и вошли в Тобосо. В деревне царила полнейшая тишина, потому что все соседи, как принято говорить, и лежали и дрыхли без задних ног. Была та ещё ночь, впрочем, довольно светлая ночь, не так чтобы слишком глухая, как страстно хотел Санчо, потому что лишь совершенно чёрная и глухая ночь могла послужить фоном и оправданием его природного тупоумия. Повсюду был слышен только собачий лай, который оглушал уши Дон Кихота и тревожил и рвал сердце Санчо. Время от времени ржала кобыла, хрюкали свиньи, мяукали кошки, чьи разноголосые голоса усиливались в тишине ночи, и всё это вместе взятое наконец привело влюблённого кабальеро в полное замешательство, но, несмотря на всё это, он сказал Санчо:
– Санчо, сынок, проводи Дульсинею во дворец! Может быть, нам удастся застать её бодрствующей! Девочка моя!
– В какой к чёрту дворец мне следует отправиться, каррамба чертостинарио, – ответил Санчо, – когда я в прошлый раз застал её величие в крошечной избушке с покосившеюся кровлей?
– Тогда она, должно быть, уединилась, – ответил Дон Кихот, – в какой-нибудь маленькой комнатке в своем алькасаре, отдыхая наедине со своими служанками, как это принято и утверждено у высокородных дам и принцесс её окружения.