Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 14)
Глава VII
О том, что произошло у Дон Кихота с его оруженосцем, о других чрезвычайно достопримечательных происшествиях
Едва хозяйка увидела, что Санчо Панса запёрся со своим господином, как она шустро смекнула, о чём могут быть их переговоры; и, вообразив, что после этого собеседования неминуемо должно родиться решение о третьем выезде Дон Кихота, схватила своё манто и вся в смятении и печали, помчалась на поиски холостяка Самсона Карраско, с таким видомк, как будто сумасшедший только что принял решение о своем третьем отъездеи нгадеясь, что великий дока Самсон Карраско, будучи хорошим собеседником и самым крутым друганом своего господина, смог бы убедить беднягу отказаться от столь рискованной и недостойной цели. Она нашла Самсона прогуливающимся по двору своего дома и, увидев его, упала к его ногам, вспотевшая и замерзшая одновременно. Когда Карраско увидел её такой болезненно-обескураженной, он сказал ей:
– Что с вами, госпожа ключница? Что с такое приключилось, госпожа, что кажется, ваша душа расстаётся с телом?
– Совсем ничего, господин мой Самсон, простите, если не считать, что мой господин уходит, пренепременно утечёт!
– И что у него протекло, мадам? – спросил Самсон, – Опять у него какой-нибудь перелом приключился? Что он сломал на сей раз7
– Он выбирается не наружу, – ответила она, а в форточку своего безумия1 Я имею в виду, любезный господин бакалавр, что он хочет снова выбраться на улицу, чтобы сбежать и отправиться в третий раз искать по всему миру тех, кого он называет вентурасами, хотя я так и не могу понять, кому он даёт такие имена. В первый раз нам вернули его, когда он лежал, избитый всмятку поперёк кобылы, всего измолотого палками. Второй раз его притащили в запряженной волами повозке, запертым в птичьей клетке, тогда он вбил себе в голову, что его околдовали; и при этом он выглядел так страшно, что оживи его мать, которая его родила в муках, не узнала бы его: худой, жёлтый, с глазами, запавшими в чёрные запёкшиеся глазницы, жуть, так что, чтобы хоть как-то его подрихтовать и подправить, я потратила на него более шестисот яиц, клянусь Богом и всем сущим, мои бедные куры не позволят мне солгать!
– Я ничуть не сомневаюсь, – ответил холостяк, поперхнувшись, – что такие хорошие, такие жирнючие и так хорошо воспитанные куры скорее лопнут, чем осмелятся нам соврать! В самом деле, госпожа хозяйка: нет ли чего-нибудь ещё посквернее, и не случилось ли ещё какой-нибудь неприятности, кроме той, которую, как вы опасаетесь, хочет устроить господин наш Дон Кихот?
– Нет, сэр! – ответила она.
– Ну, тогда не печальтесь! – почти пропел холостяк, – а отправляйтесь в добрый час к себе домой и приготовьте мне что-нибудь горяченькое на обед, а по дороге помолитесь молитвой святой Аполлонии, если вы её знаете, помятуя, что я потом поеду туда, и вы непременно столкнётесь с истинными чудесами!
– Ради бога! Не обращай на меня внимания! – возразила хозяйка, – но, ваша милость, в молитве Святой Аполлонии сказано, чтобы я молилась, если у моего господина не порядок с зубами, а насчёт дурной головы там ничего не сказано!
– Я знаю, что говорю, госпожа хозяйка: уходите и не вступайте со мной в пустопорожние споры, потому что вы знаете, что я – Бакалавр из Саламанки, и что ничего выше бакалавриата в мире нет! – громогласно ответил Карраско. И с этим хозяйка улепетнула, а бакалавр отправился искать священника, чтобы сообщить ему то, что будет сказано в своё время.
Меж тем в сарае, в котором заперлись Дон Кихот и Санчо, произошли события, о которых с большой точностью и истинными вензелями рассказывает мировая история.
Санчо сказал своему хозяину:
– Сэр, я уже засветил моей жене, чтобы она отпустила меня с вашей милостью туда, куда вы захотите меня закинуть!
– Санчо, «засветил» – звучит не блестяще! Ты должен был употребить слово – «просветил» – сказал Дон Кихот.
– Пару раз, – ответил Санчо, – если я правильно помню, я умолял вашу милость не впаривать мне ваших словечек, если вы вообще понимаете, что я имею в виду, и чтобы, когда вы их не совсем раскумекаете, сказали: «Санчо, о дьявольщина, я вас не понимаю!»; и если я не заявлю о себе, и не смогу объяснить, только тогда вы сможете исправить меня, я ведь человек похвалистый…
– Что-то я тебя совсем не понимаю, Санчо, – прервал его Дон Кихот, – потому что я не знаю, что значит «я такой похвалистый»..
– Так просто значит со всеми согласный, – ответил Санчо, – я в самом деле такой.
– Санчо, я уже совсем почти не понимаю, что ты там буробишь! – возразил Дон Кихот.
– Ну, если вы не можете меня понять, – ответил Санчо, – я уж не знаю, как вам это объяснить, и больше ничего не хочу знать, и да пребудет со мною Бог!
– Да, я уже в этом убедился, – ответил Дон Кихот, – ты хочешь сказать, что ты такой шёлковый, послушный, мягкий и заботливый, что примешь то, что я тебе накажу, и пройдёшь через то, чему я тебя научу!
– Готов поспорить, – сказал Санчо, – что с самого начала вы прекрасно поняли меня и раскумекали, но вместо этого хотели огорчить и чуток сбить с панталык, чтобыя ещё чёрт знает чего наговорил.
– Возможно! – ответил Дон Кихот, – И действительно, что там говорит Тереза?
– Тереза велит, – сказал Санчо, – чтобы я охулки на бог весть чего не клал, блёлвсякие уговоры, которые для неё, похоже, дороже денег, потому что разводящий – не приходящий, а снывши волосы о голове не вспоминают, потому что у кого колода, тому и сдавать, и лучше синица в небе, чем журавль в рукаве милостью и чтобы вы говорили в карты и помалкивали, потому что тот, кто сдает карты, не тасует, и как говорит стельная корова, бабье слов врать готово, несмотря на то, что блаженны блаженные, ибо блаженны вдвойне, а куда взор ни кинь, везде «Аминь!»
– И я тоже так говорю, – согласился Дон Кихот, – Скажи, Санчо Амиго, ты не устал? Сегодня, Санчо, у тебя, аншлаг, что ни слово – то перл!
– Дело в том, – возразил Санчо, – что, как вашей милости лучше всего известно, что все мы не черти и посему подвержены смерти, и что сегодня мы есть, а завтра нас, пук – нетути, и что агнец желторотый уходит так же быстро, как и старик седобородывй, и что никто не может рассчитывать в этом мире на больше часов жизни, чем того пожелает Бог, потому что смерть глуха, как уши у лоха, и, когда она стучится в двери нашей жизни, жизнь всегда приходит в уныние, потому что смерть – торопыга и ждать никого не будет, и её ни мольбами, ни слезами, ни интринами не проймёшь, она своё возьмёт, и, как яуже сказал, её не остановят ни мольбы, ни угрозы, ни посохи, ни митры, как гласят гласы и слава, и как нам говорят с этих кафедр.
– Все это правда, – сказал Дон Кихот, – но я пока что не ведаю, где собирается остановиться твой язык?
– Я остановлюсь, – сказал Санчо, – на том, чтобы милость ваша была как большая чаша и установила мне известное жалованье исходя из суммы, которую вы соизволите выдавать мне каждый месяц за то время, что я буду служить вам вердано и превно и чтобы такое жалованье выплачивалось мне из вашей казны весомыми наличными деньгами; а служить только ради наград мне не надо, я на это не согласен, потому что благо, если эти награды вообше найдут тебя, а то многие уже в могилах полёживают, а только утвердили списки награждённых, эти награды либо опаздывают, или мелкие и паскудные, или никогда не приходят, а со своими золотымия всегда кум королю и сват бог! Короче говоря, я хочу знать, что я получу с этого божественного аферизма, мало это или много, курица, клюк-клюк, тяп по зёрнышку, и сыта и в итоге на яйцо скопила, сначала немножко, потом ещё немножко, а потом, глядишь, и совсем множко, и думаешь, как бы на складе не завалило тебя товаром, а ты всё в дом, всё в дом таскаешь, а из дому – фигу! По правде говоря, если бы это произошло, во что я вовсе не верю и на это не надеюсь, что ваша милость снабдит меня пристойным островом, который она мне обещала, я не буду настолько неблагодарным и, сказать по правде, мои лапы не такие загребущие, чтобы всё это усложнять и мельчить, не учитывая таких ваших даров и презентов, а потому не захочу, чтобы то, что составляет арендную плату за такой остров, не было оценено по достоинству и обесценено, с вычетом из моей кошачьей зарплаты на сумму привилегий.
– Санчо, друг мой, – ответил Дон Кихот, – иногда кошка бывает так же хороша, как и крыса. Так что при держать что-то для под пологом себя гораздо выгоднее, чем удержать в пользу невесть кого!
– Я понимаю! – мирно сказал Санчо, – Я готов поспорить, что Ваша милость, говоря о кошке, имела в виду крысу, а не кошку; но это не имеет никакого значения, потому что ваша милось и так меня прекрасно поняла без лишних слов!
– И так поняла! Или понял! – ответил Дон Кихот, – Знай, Санчо, что я загодя проник в последние твои мысли и знаю, в какую цель ты бесспутно бросаешь бесчисленные стрелы своих афоризмов и, мягко говоря, высказываний. Послушай, Санчо: я бы с радостью положил тебе солидное жалованье, если бы нашел в какой-нибудь из историй о странствующих рыцарях пример, который открыл бы мне и показал, по какой-нибудь маленькой лазейке, что эти рыцари и их верные ожируносцы зарабатывали каждый месяц или каждый год определённую сумму; но я прочитал все или большинство их рассказов, и я не могу не признать, что в них есть доля правды. я не помню, чтобы когда-либо читал, чтобы какой-либо странствующий рыцарь клал известное жалованье своему оруженосцу. Я знаю только, что все они служили на милость бога и что, по крайней мере, когда они думали об этом, если их господам посчастливилось, они были награждены островком или чем-то подобным и, по крайней мере, остались с титулом и званием «ваша светлость» или что-то в этом духе. Если с такими надеждами и со своими расчётами ты, Санчо, захочешь снова служить мне, то в добрый час: но думать, что я откажусь древний и неукоснительный закон странствующего рыцарства, соблюдаемы по старинке, с времён рыцарских походов, – значит думать обо мне скверно. Итак, мой Санчо, возвращайся в свой дом и объяви своей Терезе о моём намерении; и если ей это понравится, и тебе понравится, что ты будешь в моей власт, то bene quidem (превосходно!); а если нет, то мы останемся друзьями, как и раньше и разбежимся в разные стороны; ибо если найдётся корм в голубятне, то за голубями дело не станет а если нет приманки, то и голубей не будет. И учти, сынок, лучше хорошая надежда, чем скверная плата. Я это говорю для того, Санчо, чтобы дать тебе понять, что я, как и ты, умею выплёвывать пословицы и изречения со скоростью фейерверка. И, наконец, я хочу сказать и говорю тебе, что если ты не захочешь прийти мне на помощь и испытать удачу на слабо, а я точно намерен испытать, бог с тобой, сиди тут сиднем, лошара, пвысиживай свою бедность и лень, думая, что у меня будет дефицит в оруженосцах, которые могли бы быть более послушными, более заботливыми и не такими напыщенными и болтдивыми, как ты.