Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 32)

– Известно, что дети – это кусок своих родителей, и поэтому они должны любить их, какими бы хорошими или плохими они ни были, как души, дающие нам жизнь, задача родителей -направить их с малых лет по стопам жизни, добродетели и успеха, дать им хорошее воспитание, образование и добрые христианские нравы, чтобы, когда они станут великими, они были бы достойны старости своих родителей и славы своих потомков; и что касается принуждения их изучать ту или иную науку, я не считаю это правильным, и думаю. что тут следует действовать скорее убеждением, чем приказом, потому что юному ученику почти никогда не приходится заботится о хлебе насущном, ибо в этот момент его счастье в том, что его во всём обеспечивают родители, и если они видят, что их чадо испытывает тягу к какой-то науке, всё равно какой, лишь бы их интерес бы пламенным и искренним, то родителям не следует давить на них, пытаться подправить их выбор, даже если они занимаются поэзией, хотя поэзия не столь полезна, как приятна, при том, что в заниятии и изучении её нет ничего зазорного. Поэзия, любезный моему сердцу господин идальго, на мой взгляд, подобна нежной, юной и, во всяком случае, очень красивой деве, которую заботливо одаривают, украшают многие другие девы, которые являют нам все другие науки, и она должна всем этим пользоваться, и всё должно быть разрешено рядом с ней. Да только эта дева терпеть не может, чтобы её трогали, водили по улицам, как шутиху, вывешивали на углах площадей, вставляли в закоулках дворцов. Она создана алхимией такой силы, что тот, кто знает, как с ней обращаться, с её помощью превратит любой металл в червоное золото, и тот, у кого она сейчас гостит, при всём этом должен держать её в узде и не позволять ей растекаться в грубых сатирических песнях или диких сонетах на потребу дня, она никоим образом никогда и нигде не должна продаваться, за исключением только лишь героических поэм, печальных трагедий или весёлых, остроумных комедий, и при этом она ни на минуту не должна оставаться без присмотра и якшаться с ряжеными клоунами, шутами или с невежественными простаками, подобно непросвещённой черни, не способной ни познать, ни оценить сокровища, в ней заключённые. И ты не подумай, что я слово «чернь» употребляю в каком-то вульгарном смысле и только по отношению к простолюдинам и скромным, бедным людям, нет, каждый, кто не знает ей цену, даже если он зрелый и порядочный человек, даже если он князь или король, впротивном случае может и должен считаться просто вульгарным отстоем. А тот, кто будет следовать своей путеводной звезде и выполнит требования, о которых я сказал, и будет относиться к поэзии, как к святому Граалю, только тот прославится в веках и его имя останется вечно сиять в памяти благодарных потомков всех стран.

И поскольку я знаю, что ваш сын не слишком ценит романтическую поэзию и, как я полагаю, не дружит с ней, я должен признать, что он не вполне прав в этом, и причина заключается в следующем: великий Гомер не писал на латыни, потому что он был греком, Вергилий не сочинял на греческом, потому что он был латиняном. Короче говоря, все древние поэты писали на том языке, который они впитали с молоком матери и не искали странностей чуждого им языка, чтобы заявить о возвышенности своих амбиций. И раз это так, то было бы разумно распространить этот обычай среди всех народов, чтобы не был отвергнут немецкий поэт, потому что он пишет на своем языке, испанец, пишущий на испанском, бискаец на бискайском, каждый пусть пишет на своём языке. Но ваш сын, насколько я понимаю, сомневается не столько в романтической поэзии, а в испанских поэтах, которые не знают никаких других языков или других наук, которые могут подать мысль, украсить слог и побуждают поток поэзии разливаться естественным образом; мол, другие языки лучше служат для усиления вдохновения их природного дара и толкают его на путь развития и совершенствования. Скорее всего такаяубеждённость вашего сына ошибочна, ибо, во всяком случае, по общему мнению, поэтами рождаются: можно сказать, только естесственным путём, и что только из чрева своей матери поэт выходит призванным поэтом, и склонность к этому искусству дана ему небом, без всяких дополнительных учений или попыток, и именно поэтому он сочиняет вещи, которые делают истинными слова того, кто сказал: «Est Deus in nobis…» и так далее.

Я также говорю, что прирождённый поэт, которому не нужно учиться хорошему вкусу в искусстве, и к том же в совершенстве овладевший секретами поэтического мастерства, стоит неизмеримо выше стихотворца, который единственно при помощи овладения секретами технического мастерства вознамерился стать поэтом, и всё это происходит лишь в связи с тем, что искусство даже в самых высших своих образцах не способно превзойти живую Природу – оно может быть лишь её пыльным зеркалом, может использовать её математические закономерности, и лишь от гармоничного сочетания Природы и Искусства рождаются абсолютные шедевры и производится поэт – совершеннейший гений. Какой же вывод мы можем сделать из всего сказанного, любезнейший господин идальго, не тот ли, что разумнее всего было бы вашей милости позволить своему сыну идти туда, куда зовёт его сердце и куда его направляет его звезда, потому что, будучи настолько хорошим учеником, насколько он мог бы быть, и, уже с радостью поднявшись на первую ступень мастерства и высших сущностей, а именно на ступень овладения языками, теперь, обладая этим опытом, он наверняка начнёт легко подниматься по лестнице светских наук, легко воспринимая их плоды, которые, присовокупившись к святыням дворянского благородства, к перу и шпаге, ещё более вознесут его, как митры епископов или как мантии возносят сеньоров юриспруденции. Вы должны пожурить сына, если он совершит поступки, порочащие честь других, например, примется сочинять жестокие сатиры, и ругать властьимущих, но если бы он принялся сочинять проповеди в стиле Горация, где тот так изящно обличал пороки в целом, не трогая личности, он, конечно, так сделал бы большой шаг вперёд: потому что, цитирую, поэт должен писать всегда против неправды и в своих стихах плохо отзываться о неправедных, и завистниках, так же, как и о других пороках, сделав своим главнм принципом при этом вовсе не касаться личностей, хотя среди поэтов то и дело мелькают отдельные персоны, готовые ради красного словца и возможности тронуть корону на голове какого-нибудь диктатора отправиться в ссылку на острова Понта. Если бы поэт был целомудрен в своих жизненных реалиях, он был бы целомудрен и в своих стихах; перо – это язык души: как поэт задумал своё сочинение, таково оно и будет, и когда короли и правители видят чудесную науку поэзии в исполнении благоразумных, добродетельных и серьёзных поданных, они начинают уважать, ценить и обогащать таких поэтов, и даже венчают их золотыми, солнечными венками от древа, крону коего никогда не оскорбляет божественная молния, в знак того, что не следует обижать стихотворца, чьё чело заслуженно увенчано венком мировой славы!

Восхищенный, и удивлённый потрясающими речами Дон Кихота, Рыцарь в Зелёном Плаще слушал его, открыв рот, проникаясь новым мнением об умственных способностях оратора. А ведь ещё недавно он был совершенно, на все сто процентов уверен, что перед ним человек, совершенно утративший разум! Если бы он знал, сколько раз в течение дня его мнение по этому поводу будет меняться, он бы и сам страшно удивился.

Но на полпути к обеду Санчо, совершенно не интересуясь всеми этими разговорами и сплетнями, свернул с дороги, чтобы попросить немного молока у пастухов, у которых неподалёку была дойка, и только на этом месте идальго, довольный сдержанным поведением и хорошей речью Дон Кихота, хотел возобновить разговор, когда, подняв голову, Дон Кихота увидел, что по дороге, по которой они ехали, навстречу им ковыляет высокая карета, как бочка селёдками – набитая людьми и разукрашенная гирляндами королевских флагов, и, полагая, что это, должно быть, грядёт какое-то новое захватывающее приключение, Дон Кихот громким голосом стал кликать Санчо, чтобы тот помог ему нацепить на голову боевой шлем. Санчо, расслышав отчаянные призывы Дон Кихота, тут же бросил компанию пастухов, вскочил на серого и стеганул его, и мигом примчался к своему хозяину, а меж тем там с его хозяином и господином случилась ужасная, ни с чем не сообразная история!

Глава XVII

Которая являет нам безграничные пределы Дон Кихотова мужества и невиданное приключение со львами имеет вполне благополучное завершение

История гласит, что когда Дон Кихот велел Санчо снять шлем, тот торговался, покупая творог, который продавали ему пастухи, и, преследуемый настойчивым воплем своего хозяина, он не знал, что делать, и так и не закончив покупку, он не соображал, что ему делать с этим творогом и в чём его нести. Однако несмотря на несущийся сзади крик, бросить творог ему было жалко, ибо за что деньги уплачены – то твоё, и кушай на здоровье, и рассудив за благо сделать так, как задумано, Санчо сунул творог в шлем своего господина, и довольный правильным своим решением, направился к господину своему Дон Кихоту, дабы узнать, что ему так неможется, и что он так раскричался, а тот сказал прибывшему Санчо: