Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 34)

Тут Санчо с гримасой страдания на лие и слезами на глазах взмолился к Дон Кихоту, чтобы он отказался от такого меродприятия, в сравнении с которым эти лепёшки, ветряные мельницы и кровавые схватки с сукновалами, как и все истории, которые он совершал на протяжении всей своей жизни выглядят сущим детским лепетом.

– Послушайте, сэр, – заверещал Санчо, – что здесь такого хорошего вы нашли? В этом нет ни очарования, ни чего-то стоящего, нет колдовства и магии! Я увидел между решетками и щелями клетки один коготь этой твари, и поверьте, сделал вывод из этого, что это такой львище, который, уж верно, больше, чем баба верхом на кобыле!

– Со страху тебе, уж точно, – ответил Дон Кихот, – он мог показаться ростом с гору! У страха глаза велики, это уж точно! Держись, Санчо! Держись, друг, и угомонись! А если я умру, ты знаешь, что делать – мигом отправляйся к Дульсинее, и я больше я тебе ничего не скажу!

– А? Что? Как?

Наконец, когда Дон Кихот обрушил на всех огромную волну горячечного бреда, до всех окружающих стало доходить, что надежды направить энтузиазм Дон Кихота в какое-нибудь мирное русло, отказавшись от нелепо и опасной затеи, несбыточны.

По своей стати идальго в зелёном плаще был гораздо более плотным человеком и мог легко противостоять Дон Кихоту, что сначала и хотел осуществить, но потом, видя, что Дон Кихот лучше вооружён и велик случайный риск пораниться, идущий от явного кромешного безумия этого человека, в конце концов почел связываться с сумасшедшим полным безрассудством. То, что перед ним абсолютный сумасшедший, он уже не сомневался, короче, как только Дон Кихот снова стал настпать на визниу и сторожа к громкими требованиями открывать дверь клетки, зелёный идальго вскочил и пришпорил свою лошадку, чтобы не пришлось нос к носу свидеться с голодными, свирепыми львами. Санчо тоже вскочил на своего серого и устремился следом за ним, заранее уже оплакав гибель своего господина, которого в этот раз, несомненно, посчитал попавшим в лапы львов каестве добычи; он проклинал свою авантюру и час, когда ему пришла в голову эта дуракая мысль снова пойти в ординарцы, но ни плач, нии сожаления, ни удары колотушкой по голове не могли отвлечь его от того, чтобы не нахлёстывать свою бедную скотинку и не уносить поскорее ноги подальше от проклятой кареты.

Убедившись, что идальго и Санчо со всех ног улепётывают от злосчастной кареты, и находятся уже довольно далеко, сторож снова, как и прежде, приступился к Дон Кихоту с воззваниями вернуться в этот мир и заклинал остановиться, однако Дон Кихот твёрдо сказал ему, что все эти бредни он уже много раз слышал, и посему советует сторожу больше не надрываться в просьбах и заклинаниях, он всё равно их не слышит, и сторожу следует не тратить время впустую, а поторопиться с выполнением приказа.

Сторож стал копаться с замком первой клетки, а Дон Кихот в это время обдумывал план битвы, как ему благоразумнее повести бой и встретить врага в пешем строю или на коне, и после зрелого размышления решил, что биться он будет пешим, ибо Россинант может быть испуган львами.

С этим посылом он резво спрыгнул с коня, отбросил своё копьё, ухватил щит и с обнажённм мечом, исполнившись потрясающей смелости и отваги, стал перед каретой и неукротимой поступью пошёл на неё, сначала препоручив себя богу, а потом владычице своей Дульсинее.

И следует знать, что, дойдя до этого места, автор этой правдивой истории восклицает:

«О сильный, отважный и, превше всех похвал, энергичный Дон Кихот из Ла-Манчи, зерцало, в котором отражаются все храбрецы мира, второй и новый дон Мануэль из Львиногривый, воплощение славы и чести рыцарства Испанского! Где откопать слова для описания столь ужасной охоты, чтобы все грядущие века поверили в них? Найдётся ли в нашем языке гипербола, которая подходила бы для описания того, что гиперболичнее всех гипербол?

О герой! Пеший, одинокий, идущий всегда напролом и наперекор судьбе, метеор с одним только мечом, с таким тупым, что и собачку не прирезать, с довльно ржавым щитом из бросовой стали, вот он – поджидает и караулит двух самых свирепых львов, которых когда-либо порождали дикие африканские джунгли. Пусть твои же деяния да восхвалят тебя, доблестный ламанчец, я же замолкаю, не имея достойных, которые смогут описать грядущее!

Здесь останавливаются вышеуказанные дифирамбы автора, и продолжая только что прерванную нить повестовования, он продолжает:

«Едва сторож заметил, что Дон Кихот преуготовился к страшному поединку, и готовность его, как и ярость столь неумолима, что ему не удасться избегнуть открытия клетки, он с хлопком растворил её настежь, открывая ход двум чудовищам – и первому – льву непомерной, чудовищной величины, страхолюдному монстру с горящими глазами.

При лязге двери лев сразу развернулся в своей клетке, далеко вытянул мощные лапы, потянулся всем своим мускулистым телом, затем разинул пасть и сладко зевнул, языком длиной не менее двух пядей облизнув морду и глаза, после чего острожно и вкрадчиво высунул чудовищную гривастую голову наружу и повёл огненными, злыми, косоватыми глазами по сторонам, и при этом каждое движение его могло вбить любого в ступор и оледенить душу любого завзятого смельчака.

Дон Кихот стоял против него и в упор рассматривал соперника – с нетерпением и жаждой схватки, ожидая мгновение, когда лев соизволит спрыгнуть с повозки и начнёт нападение, а он, Дон Кихот, рукопашную схватку, и у него появится возможность порубить Африканского монстра на куски.

Вот какими крайностями чревато человеческое безумие!

Но великодушный, благородный, гривастый лев повёл себя совсем не так, как ожидалось, а более чем сдержанно, более чем высокомерно, в результате чего, не обращая внимания ни на шутки, ни на браваду вытянувшегося перед ним рыцаря, ни на общее смятение, посмотрев сначала в одну, потом в другую сторону он, как уже было сказано, повернулся своей квёлой задницей к Дон Кихоту, потянулся с ленцой и хладнокровно вытянулся в клетке, облизывая лапу.

Дон Кихот решил раззадовить льва и приказал сторожу пошпынять его колотушкой, чтобы разозлить и заставить выпрыгнуть из клетки.

– Не ждите! Я этого делать не буду! – затрясся от страха сторож, начиная повизгивать, – Стоит мне разозлить его, как он набросится и разорвёт меня на куски, стоит мне его только подстрекнуть, как меня не будет! Сеньор! Вы этого хотите? Ваша милость, будьте человеком, удовольствуйтесь тем, что сделано, помилуйте, от добра добра не ищут – вы уже продемонстрировали беспримерную храбрость, хватит, хорош, не стоит искушать судьбу ещё раз! У него открыта дверь: всё в его руках, вернее – лапах, за ним выбор, выходить или не выходить, но, поскольку он до сих пор не вышел, можно не сомневаться, что он больше и не намерен выходить весь день! Величие вашего духа продемонстрировано полностью, вы хорошо проявили себя, заявили о своих намереньях: удел бравого бойца, секундочку, я подхожу к главному, заключается в том, чтобы бросить вызов своему врагу и ждать его на поле брани; и если противник не выйдет на битву, что ж, вольному – воля, в конечном итоге позор остается на нём, а вышедший на бой получает венец сразу же после истечения срока действия его вызова!

– С тобой не поспоришь! – сказал Дон Кихот, – Закрой-ка, дружок, клетку, и как можно лучше засвидетельствуй всё случившееся здесь, запомни всё, что произошло на твоих глазах, до мельчайших деталей, это должно навсегда остаться в анналах мировой истории, ибо ты сам видел, как я это сделал; как ты мужественно открыл дверь, как я ждал его, как он не выходил, как я ожидал, что он одумается и вернётся, а он испугался и не пожелал выходить на белый свет и вернулся в лежбище, не смотря на все твои потуги выгнать его наружу. Я не могу больше ждать, колдовские чары рассеяны, и Боже, помоги разуму и правде, и потворствуй истинному рыцарству, а ты закрой, как я уже сказал, клетку на то время, пока я буду взывать нашим отсутствующим беглецам, чтобы они услышали из твоих уст эту благую весть.

Сторожу ничего другого не оставалось, как исполнить его просьбу, и Дон Кихот, насадив на острие копья платок, которым он вытер лицо от творожного дождя, стал звать тех, кто не переставал убегать, вращая головой на каждом шагу весь отряд приближённых идальго, а Санчо, посмотрев на дорогу, где Дон Кихот махал белым платком, сказал:

– Убей меня бог, если мой повелитель не победил этих свирепых тварей, кажется, он нас подзывает к себе!

Все внезапно остановились, и сразу признали, что тот, кто махал платком, был Дон Кихот; и, утратив львиную долю страха, они стали постепенно повораивать оглобли назад, что скоро отчётливо расслышали голос Дон Кихота, который звал их. Наконец они вернулись к повозке, и Дон Кихот сказал извозчику:

– Возвращайтесь, брат, запрягай своих мулов и отправляйтесь в путь, а ты, Санчо, дай им два золотых, один для него, и другой – сторожу, в награду за то, что он для меня сделал, за остановку в пути!

– Я, конечно, дам и очень охотно, – ответил я. Санчо, – но что сталось со львами? Они мёртвые или живые?

Итак, тут сторож, окрылённый таким удачнм окончанием битвы, часто и с перерывами, стал рассказывать перепитии схватки, приведшей к концу раздора, преувеличивая в силу способностей и личный героизм Дон Кихота, якобы при одном грозном виде которого лев, понимая, с кем имеет дело и чего стоит кабальеро, испугался, задрожал и даже не хотел выйти из клетки, хотя у него было достаточно времени и свободного места, чтобы это сделать, и что после того, как он, сторож, намекнул рыцарю, что искушать Бога и шпынять льва палкой, вводя его в ярость – значит испытывать терпение Господне, хотя храбрый кабальеро именно того и добивался, чтобы лев разозлился, и будучи не в своей тарелке, бросился против всей своей воли на героя, Дон Кихот наконец позволил закрыть клетку.