Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 31)

– Я совершенно не был бы удивлён, если бы вас заинтересовала моя фигура, поскольку понимаю, насколь она необычна и нова для взгляда со стороны. Однако внешность не должна вводить вас в заблуждение, ибо я сразу ставлю в известность, что я из числа тех рыцарей, что стяжали себе мировую славу исканием подвигов и приключений! Ради этих высоких целей я покинул мою родину, оставил моё поместье, презрел досуг, и отдал себя в объятия Фортуны, полагаясь на её потворство в том, что она поведёт меня, куда ей будет угодно! Я хотел воскресить из мира теней уже мертвое бродячее рыцарство, и прошло уже много дней, как я спотыкаясь, падая, теряя сознание и снова поднимаясь в бой, начиная с зарёю, встав с постели, я каждый день исполняю свой долг, помогая вдовам, покровительствуя девицам и оказывая предпочтение замужним, сирм малолеткам, что является естественным и естественным занятием всех странствующих рыцарей; и поэтому, благодаря моим храбрым, доблестным и воистину христиански подвигам, я достоился чести стать героем книги, которая разошлась по сет на многих христианских языках мира. Этой моей истории было напечатано тридцать тысяч томов, и дело движется к тому что она должна быть напечатана в тридцать тысяч раз большим количеством, если небеса не помешают свершится этому. Наконец, подводя итог моей краткой речи, дабы более не задерживать вашего драгоценного внимания ивразить всё в нскольких словах, я говорю, что я Дон Кихот из Ла-Манчи, поименованный семи остальными так называемым Рыцарем Печального Образа, и поскольку самовосхваление унижает, ту случай, когда без похвал себе не обойтись, и я вынужден сказать, что, может быть, и больше сказанного, и вы должны понять и запомнить, когда я говорю, что я Дон Кихот из Ла-Манчи, потому что мире нет никого, кто бы подхатил мои слова! Итак, милостивый государь, ни этот конь, ни это копье, ни этот щит, ни мой оруженосец, ни всё это вместе взятое, включая оружие, ни желтизна моего лица, ни моя слабая рука, ни худоба тела не должны вас смущать и удивлять, ибо вы теперь знаете непонаслышке, какую миссию я выполняю.

Произнеся это, Дон Кихот замолк и тот, что в зеленом, секунду медлил с ответом, казалось, что он не потерялся и не знает, что сказать, но потом, все-таки собравшись духом, он сказал:

– Вы правильно поступили, сэр рыцарь, с места в карьер сообщив мне всё, что могло удолетворить мои вопросы и недоумение, но видит бог, я продолжаю пребывать в величавшем удивлении, если не сказать больше, причина в том, что я вас увидел, и теперь, поскольку, как и вы, я знаю, кем вы являетесь, но, несмотря на это, я остаюсь еще более взволнованным и изумленным. Возможно ли, и возможно ли, что сегодня в мире есть странствующие рыцари, и что есть печатные романы о реальнх странствующих рыцарях? Я до сих пор в шоке и не могу убедить себя в том, что сегодня на земле есть те, кто благоволит вдовам, покровительствует девицам, чтит замужних и помогает сиротам, и я бы не поверил в это, если бы по своей милости не увидел этого своими глазами. Благословенны небеса, ибо с появлением этой историей, которая, как в утрерждаете же отпечатана и о которой говорит Ваша Милость под впечатлением от Вашего высокого и истинного рыцарственного благородства, наконец будут преданы забвению бесчисленные мнимые странствующие рыцари, которыми до вас был полон мир, вместе с их выдуманными историями, настолько увлеченный хорошими обычаями и настолько увлекательными, что в них никто никогда не верил!

– Мне есть что сказать по этому пооду, – тветил я. Дон Кихот, – Не нам, сирым, судить о том, выдуманы или нет истории о странствующих рыцарях.

– Ну, кто бы сомневался, – ответил Зеленый, – что такие истории не выдумка?

– Я первый в этом сомневаюсь! – ответил Дон Кихот, – И чего бы мне здесь хотелось добавить, так это только то, что, если наш день затянется, как я надеюсь милостью божьей, у меня будет время, чтобы дать понять вашей милости, что она поступила неправильно, пустившись вплавь с теми, кто считает, что это неправда.

Последние заявления Дон Кихота намекнули его спутнику, что Дон Кихот, должно быть, слегка не в себе, и он опасался, что другие выссказыания могут только подтвердить это, но прежде чем они углубились в другие рассуждения, Дон Кихот попросил его вкратце рассказать о себе, о соём происхождении, звании, занятиях и образе жизни.

На что Зелёный ответил:

– Я, уважаемый сеньор Рыцарь Печального Образа, являюсь единственным идальго места, куда мы теперь едем, надеюсь отобедать вместе с ами, если бог даст, там нам подадут! Я более чем богат, и меня зовут Дон Диего де Миранда, я живусо своей женой, с детьми и вожу время с моими друзьями, мои основные занятия-охота и рыбалка, но я не держу ни ястребов, ни борзых, а дома держу домашних куропаток и хорьков. У меня есть до шести десятков книг, в основном романтических и отчасти исторических, некоторые душевноспасительные книги. Я предпочитаю сочинения по преимуществу светские, однако рыцарские романы до сих пор не переступали порога моего дома. Я предпочитаю духовным книгам сочинения по преимуществу светские, хотя и не выходящие за рамки благопристойности и хорошего вкуса, книги, которые окрыляют душу, славятся чистотой слога и поражают воображение своей фантазией, сюжетом и выдумкой, – однако, должен признать, что в Испании таких книг с гулькин нос. Иногда я обедаю со своими соседями и друзьями, а часто и приглашаю их на званые вечера, должен сказать, совсем не скудные, я не люблю роптать и не восторге, чтобы предо мной преклонялись или роптали; я не копаюсь в чужих делах и жизнях, а тем более не слежу за делами других, я слушаю мессу каждый божий день, я делю своё имущество с бедняками, не выставляя напоказ добрых поступков, и не впускаю в свою душу лицемерие и тщеславие, гоню врагов, которые мягко стелят, но не дают спать, я стараюсь умиротворить тех, кто страждет, полагаясь на то, что пусть мы несчастны, но я, будучи предан молитве, всегда должен уповать на бесконечную милость Божью, милость неизреченного нашего Господа. С превеликим вниманием Санчо выслушал рассказ идальго, осветивший его жизнь и развлечения, и ему казалось, что это была добрая и святая жизнь, и что тот, кто проповедует такую жизнь и живёт ею, по праву – истинный чудотворец, и при этом он так расчувстовался, что соскочил с коня и с большой поспешностью подошел к правому стремени Зелёного, и с преданным лицом и почти с гримасой нежности стал многократно целовать его ступни.

Увидев это, идальго отшатнулся и спросил его:

– Что ты делаешь? Привет, братан! Что за поцелуйчики среди дня?

– Дайте мне поцеловать ваши ноги! Потом отвечу! – возопил Санчо, – Ибо ваша милость, признаюсь, я первый раз в жизни вижу истинного святого, да и к тому же верхом на коне!

– Я не святой! – ответил идальго, – Я великий грешник, а ты, брат, должны быть человек хороший, как показывает твоя искренность и простота!

Санчо снова забрался на осла, взялся за алебарду, вызвав смех, выравшийся из глубочайшей печали сердца своего хозяина и вызвав новый прилив восторга Дона Диего. Дон Кихот меж тем спросил, сколько у него детей, и отметил, что одна из вещей, в которых древние философы, не обладавшие истинным знанием Бога, больше всего преуспевали, заключалась в природных благах, в благах богатства, в том, чтобы иметь много друзей и детей, да, прежде всего в том, чтобы иметь много хороших детей.

– А у меня, сударь, – сказал Дон Кихот, – есть только один сын, который, если его не будет, не взовет у меня никаких чувств, и пожалуй я был бы гораздо счастливее, чем я есть, если бы его у меня вовсе не было, и не потому, что он плохой, а потому, что он не так хорош, как мне хотелось бы. Сир, он восемнадцатилетний оболтус, все шесть лет он провёл в Саламанке, изучая латинский и греческий языки, и когда я хотел, чтобы он перешёл к изучению других, более серьёзных наук, он презрел мои советы и настолько глубоко погрузился в поэзию, если это вообще можно назвать наукой, что невозможно заставить его вернуться к правоведенью, которое я хотел бы видеть венцом его занятий, чтобы он его изучил, равно как и королеву всех наук – теологию! Я хотел бы быть светочем моего рода, потому что мы живём в век, когда наши короли высоко ценят добродетель, ораторское искусство и хороший слог, потому что хороший слог без добродетели – это жемчужина в навозе. Весь день у него уходит на то, чтобы выяснить, хорошо или плохо сказал Гомер в том или ином стихе своего послания, был ли Марциал непристоен или нет в той или иной эпиграмме, как следует, так или иначе понимать такие-то и такие-то стихи Вергилия, ну и всё такое. Короче говоря, все его беседы посвящены книгам упомянутых поэтов, а также книгам Горация, Персия, Ювенала и Тибулла, современных же романистов и поэтов он не жалует ни на грош; и, несмотря на весь пиетет, который он проявляет по отношению к романтической поэзии, его сейчас больше всего мучает мысль о том, чтобы добавить блеска к четырем глоссам, присланным ему из Саламанки, и в итоге я думаю, что он намерен рано или поздно засветиться в каком-нибудь литературном диспуте!

На всё это Дон Кихот ответил: