Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 30)
– Кстати, без обиняков говоря, сеньор Самсон Карраско, мы получили по заслугам, так нам и надо – с легкостью задумывается любое дело, но чаще всего как трудно потом выкарабкаться из него. Дон Кихот – истинный сумасшедший, мы же остались в здравом уме, и меж тем он уходит здоровым и смеющимся, в то время, как ваша милость бредёт, будучи избитой и в грустных чувствах! Итак, давайте теперь поразмыслим, кто более безумен: тот, кто безумен в силу болезни, потому что иным и быть не может, или тот, кто безумен по своей воле?
На что ответил ему Самсон:
– Разница между этими двумя сумасшедшими в том, что тот, кто сумасшедший по своей природе, тот и останется сумасшедшим, даже если Земля полетит и в тар-тары, а тот, кто прикинулся смасшедшим, тот может стать здоровым, когда захочет!
– Ну, как? – сказал Тома Сесилья, – Я-то по своей воле свихнулся, когда захотел стать оруженосцем вашей милости, и по той же причине я хочу перестать быть рёхнутым и желаю поскорее вернуться в свой дом!
– Сам решай! – ответил Самсон Карраско, – Зато я, пока не отделаю Дон Кихота под орех, домой не вернусь, туда теперь мне путь заказан, значит придётся мне его преследовать не с целью водворить в здравый ум, а для того, чтобы отомстить ему и выбить из него остатки здравого смысла, ибо боль в сломанных рёбрах – лучший резон, чтобы навсегда отказаться от человеколюбия и благости!
Так проводя время в благочестивых речах, они вдвоём приехали в деревню, где благодаря удачи им сразу удалось найти костоправа, с которым он вместе учился, когда тот был безродным ублюдком, и костоправ оказал ему посильную помощь. Тома Сесилья же сразу покинул его и вернулся домой. Оставшись в одинкочестве, Самсон Карраско принялся обдумывать, как ему отомстить, и хотя история ещё к нему вынуждена будет вернуться, нам выпадет теперь удовольствие разделить с Дон Кихотом его ликование и радость.
Глава XVI
О том, что произошло меж Дон Кихотом и довольно неприметным рыцарем из Ла-Манчи
С радостью и душевным подъёмом, ужасно усталый, как уже было сказано, следовал Дон Кихот своей дорогой, воображая себя благодаря прошлой Виктории самым отважным странствующим рыцарем всех времён и народов, а мир казался ему законченным и доведённым до конца собранием всех приключений, какие должны выпасть ему в будущем. Все подвиги мира казались ему осуществлёнными и увековеченнми в бронзе. Теперь он ни в гро ш не ставил ни колдунов, ни магов, а чары чародеев; просто смешили его своей мелкотравчатостью, он не уже не помнил ни бесчисленных палок, которые ему выпадали на его долю во время его давнишних рыцарских похождений, ни камней, которыми охаживали его враги, выбив половину зубов, ни неблагодарности каторжных галеотов, ни дерзости и града дубинок янгуазцев. Наконец в итоге этих размшлений он счёл что, если бы он нашёл искусснй ход, способ или приём, благодаря которым ему удасться расколдовать свою госпожу Дульсинею, он не пошел бы на другие величайшие предприятия, какие ещё могли бы выпасть на его долю, дабы он мог стать самым отважным странствующим рыцарем прошлых веков. Он с головой был погружён эти фантазии, когда Санчо сказал ему:
– Синьор, как вам такое? Я до сих пор вижу перед своими глазами уродливые носы моего кума Тома Сесилья, кажется они стали ещё огромнее и причудливеее!
– И ты веришь, Санчо, чёрт мог так пошутить, что Рыцарь Зеркал оказался бакалавром Карраско, а его оруженосец Тома Сесиль, твой кум и приятель?
– Никаких «что»! Мне нечего сказать на это! – ответил Санчо, – Но кому другому удалось бы даложить такие приметы моего дома, жены и детей, это мог знать только я и он, а лицо, если не считать этого дурацкого носа, было таким же, как у Тома Сесилья, я много раз видел его в моей деревне и разговаривал с ним почти каждый день, да и его дом стоит бок-о-бок с моим, да и говорил от точно так, как Тома Сесилья.
– Давай поговорим начистоту, Санчо, – сказал Дон Кихот, – Послушай меня, ну, скажи мне, какого рожна бакалавру Самсону Карраско нужно было переодеваться странствующим рыцарем, волочить с собой всё это тяжеленное оружие и вызвать меня на поединок? Я, что, был ему каким-то врагом? Он, что, давал мне какие-то подножки, чтобы я подглядывал за ним??Это я его соперник, или он мой? Я профессионально владею оружием, чтобы не упустить славу, которую я благодаря ему завоевал!
– Ну, и что вы скажете, сеньор,.. неужели этот рыцарь, кем бы он ни был, может быть так похож на бакалавра Карраско, а его оруженосец – на Тома Сесилья, моего куманька? И если это и есть колдовское очарование, как сказала ваша милость, то неужели в мире нет двух других, на кого бы они были похожи?
– Это все выдумки и враки, – отвечал Дон Кихот, – тех злых волшебников, постоянно преследующих меня, тех, которые, прежде чем я должен был одержать победу в битве, не допустили, чтобы побежденный рыцарь увидел лицо моего друга бакалавра, потому что дружба, которую я питаю к нему, оказалась между острием моего меча и строгостью, с которой я его защищал, а им, этим исчадьям дьяволе, необходимо было спасти жизнь того, кто покушался на мою! Тебе, Санчо, доказательства не нужны, тебе прекрасно известно по опыту, а опыт не пропьёшь, он никогда не солжёт в том, что магам и волшебникам раз плюнуть подменить одно другим, и прекрасное подать уродливым, и напротив, уродливое сделать прельстительным, не далее, как два дня назад ты своими глазами лицезрел красоту и прелесть несравненной моей Дульцинеи во всей её красоте и целостном облике, и ты сам свидетель, что я видел простую, уродливую селянку с выпученными, тусклыми глазами и неописемым запахом изо рта, и сам знаешь, если нашёлся волшебник, отважившийся сделать такое превращение, то что удивительного в том, что он же превратил неизвестного рыцаря в Самсона Карраско, а его оруженосца превратил в твоего куманька, поскольку он и желал лишить меня лавров победителя Но при всём этом я утешаю себя, потому что, в конце концов, какой бы фигурой я ни был, я одержал победу над своим врагом.
– Одному богу где тут правда! – ответил Санчо.
И так как Санчо не понаслышке знал, что превращение Дульсинеи состоялось лишь благодаря его собственному волшебству и плутням, он не удовлетворился пустыми домыслами своего хозяина, но и не хотел никому перечить, чтобы случайно не проболтаться, и правда не вылезла наружу.
Вот так они и продолжали лениво перебрёхиваться, когда я их нагнал человек, который ехал мимо той же дорогой на очень красивой гнедой кобылке. Одет он был в плащ из тонкой зелёной ткани, отороченный коричневым бархатом, с верхом из того же бархата; на голосесидел широкий бархатный берет, сбруя кобылы была просто, деревенской, а седло на кобыле – в том же стиле, что и на наседнике. фиолетовое с зелёным, широкая, зелёная с золотым отливом перевязь увенчивалась кривой мавританской саблей, и даже полусапожки его были отделаны точно так же, как перевязь, и шпоры были не такие, как у всех, не вызолоченные, а покрытые густым зелёнм лаком – они были так нафабрены и отполированы, и так дополняли роскошь его наряда, что производили впечатление лучше золотых..
Наседник, поравнявшись с путниками, вежливо поприветствовал их, после чего легко пришпорил коны и уже готов был проехать мимо, и уже поскакал было прочь, когда Дон Кихот обратился к нему:
– Любезный сеньор! Может статься, что вы держите путь в то же место, что и мы, и ежели вы не слишком торопитесь, то не изволите ли тогда продолжать путь вместе!
– Честно говоря, я не стал задержиаться вблизи вас только потому, что опасался, что ваш конь может взбудоражить общество моей кобылы! Я боюсь, что ваш конь не слезет с моей кобылы!
– Вполне возможно, я знаю, что такое возможно, – ответил этот раз Санчо, но вы вполне можете доверить поводья своей кобыле, потому что наш конь – самое честное и самое скромное четвероногое в мире: ни в чём таком, что может замарать его честь, он никогда замечен не был, нив каких-либо подлостях и шашнях не бл уличён, только один раз с ним что-то случилось и он повёл себяне столь здорово, и тогда нам с другом пришлось туго. Я повторяю, что если вашей милости будет угодно, вы можете не торопиться, хоть обмажьте вашу кобылу мёдом, наш конёк на неё и внимания не обратит!
Путник натянул поводья, восхищенный смелостью и вдохновенным лицом Дон Кихота, который ехал без шлема, когда Санчо нес его, как чемодан, привязав на передке седла своего осла, и если на Дон Кихота всадник в зелёном смотрел с любопытством, то на Дон Кихота Зелёный взирал с нескрываемым изумлением, полагая, что видит совершенно уникальное явление.
На вид всаднику зелёном можно бло дать лет пятьдесят, он был уже слегка седоват, нос имел выступающий, орлиный, с лица его не сходило весёлое и в то же время важное выражение, одним слоом, при рассмотрении фигур, лица и наряда этого человека можно было сказать, что перед нами человек с хорошим воспитанием и манерами.
Что касаемо всадника в зелёном, то можно уверенно чказать, что облик Дон Кихота тоже чрезвычайно прилёк его внимание, ибо ему никогда в жизни не приходилось встречаться с людьми такой экзотической наружности, ему никогда не встречались собеседники с такими манерами и внешностью, и прежде всего его поразила величина и костистость лошади Дон Кихота, обратил он внимание и слишком длинную и худую шею, длину рук, худобу и желтизну его лица, поразился его оружию, уверился в скрытом самообладании и подивился осанке и телодвижениям – характеристикам, в те времена невиданным в той земле. Разумеется, от Дон Кихота не укрылось, с каким пристальным вниманием путник смотрел на него, и он даже угадал его желание побольше выведать о собеседнике. И поскольку Дон Кихот был человеком воспитанным, вежливым и таким учтивым, что всем хотел понравиться, он сам, скажем так, не дожидаясь от собеседника никаких опросов, сам приступил к разговору: